– Вот как, – Евгений Борисович не смог скрыть огорчения. Хотел добавить, что не ожидал встретить в известном издательстве такой формальный подход к творческим личностям, но одумался. Решено же было – не суетиться. Скорее всего, его соединили с простым техническим работником, стоит ли с ним объясняться? – Что ж, тогда я оставлю рукопись на входе. Не подскажите, кому адресовать?
– Рукописи не принимаем. Нам их хранить негде, – бесстрастно проинформировал автора невидимый собеседник. – Пришлите вашу рукопись по электронной почте. Через три месяца мы вам обязательно ответим.
Жеке показалось, что слово «обязательно» было произнесено подчёркнуто энергично, и это его немного успокоило. Значит, рукописи в издательствах уже не принимают… Ничего удивительного в том, что ему это было неизвестно: он человек творческий, организационные вопросы ему решать не полагается. Недаром у каждого писателя на Западе есть свой литературный агент, который всем этим и занимается. Впоследствии об этом стоит подумать. А пока… Пока он напишет предисловие к роману! Подробное, как лирическая исповедь, повествование о сегодняшнем дне, о поездке в издательство – ведь для литературоведов, изучающих творчество писателя, для его биографов такие моменты имеют исключительное значение.
Домой вернулся успокоенный, на расспросы Елены Петровны отвечал коротко, но поел с аппетитом и даже выпил кофе. Раньше обычного. Полюбовавшись на аккуратно подшитый и сброшюрованный роман, положил его в стол. Вздохнул и включил компьютер. Ещё раз взглянул на число, встал и сделал пометку в настенном календаре. Время ожидания пошло.
Как прошли-протянулись эти месяцы (сначала три, потом и четвертый, который вообще показался вечностью) читателю объяснять, наверное, не стоит. Кто из нас не дожидался судьбоносного телефонного звонка, письма, или сообщения? Ходишь как неприкаянный, из рук всё валится, нервы на пределе, терзаешь себя и близких, и несть числа нелицеприятным высказываниям, адресным или общего порядка, от которых невозможно удержаться. Словно сидишь под стеклянным колпаком как торсионные часы без пружины, и чудится, что бесшумен ход, что плавно кружится маятник, а на самом деле ни время не идёт, ни ты не двигаешься. Вечность проходит, не обращая на тебя внимания, а ты всё ждёшь, ждёшь…
По прошествии установленного срока Евгений Борисович отослал два письма в издательство – ответа не было. Прождав ещё неделю, Жека не выдержал и снова отправился в старинный особняк.
На входе его ожидали перемены. Перед идущей вверх широкой лестницей был установлен металлический турникет, ощетинившийся толстыми блестящими обрубками. Рядом, широко расставив ноги, стоял новый охранник – здоровенный хмурый парень в камуфляжной форме. Телефона на стене уже не было. Пахло принесенной с улицы слякотью и застарелым сигаретным дымом.
– Вход только по пропускам, – преградил дорогу охранник, когда Евгений Борисович приблизился к турникету.
– Пропустите меня. Мне необходимо пройти в отдел прозы, – с отчаянной надменностью проговорил Евгений Борисович. – У меня возникла проблема, решить которую можно только при личном общении, – Закинув назад голову, он попытался обойти турникет.
– Гражданин, не мешайте работать, отойдите в сторону. Повторяю для непонятливых – вход только по пропускам, – Парень в камуфляже набычился, ощетинился. Казалось, ещё немного, и он зарычит.
– Значит, пущать не велено, – язвительно усмехнулся Жека. Значит, для них он просто маленький человек, этакий персонаж со страниц классики. Растерянность сменила обида – жгучая, незаслуженная, она резко сжала сердце. Как пережить такое? С ним, писателем, творцом обходятся как с жалким просителем? Он решительно приблизился к турникету. – Послушайте, вы… Жека высокомерно оглядел охранника. – Позовите своего начальника.
– Чего-о? – не выспавшийся и не совсем стряхнувший похмелье детина навис над невысоким Жекой. Внутри у Жеки что-то ёкнуло, он сделал шаг назад, но сумел, не потеряв лица, достойно отступить. Прищурившись, он презрительно вскинулся и громко произнёс «Вы ещё об этом пожалеете!». Не уточнил, кому именно была адресована угроза – лично охраннику, анонимному редактору, издательству или человечеству в целом. Детина в камуфляже махнул рукой, словно отгоняя надоедливую муху, и, опершись на стояк турникета, снова застыл в угрюмой оборонительной позе.
Очутившись на улице, Жека прерывисто вздохнул, протёр слезившиеся глаза. Что за напасть этот колючий ветер! Что-то бормоча, не замечая встречных он побрел по тротуару. Не успев расцвести, зимний день поблек, с каким-то скрытым злорадством исчезая в темноте. В воздухе кружилась серая ледяная крупа, заставляя прохожих прятать лица и ускорять шаги.
Но сверкающая, манящая книжная витрина была по-прежнему ослепительно прекрасна. Как огромная путеводная звезда она сияла в февральских сумерках, внушая уверенность в неизбежности победы света над мглой, известности над забвением. Евгений Борисович подошёл поближе и невольно отшатнулся. Что это? Книги, парящие в этом роскошном аквариуме, казались совершенно иными, не похожими на те, что были здесь раньше. В ярком освещении они нагло, как привыкшие к безнаказанности чиновники, взирали на окружающий мир. Как вообразившие себя элитой выскочки, они бахвалились, важничали перед прохожими, смотрели на Жеку надменно и насмешливо. Они даже как-то распушились, словно сидящие в ряд девицы расправили свои торчащие юбки, стараясь занять как можно больше места и не пустить соперницу. Каждая кичилась успехом, и перебивая друг друга, они шептали нарочито громко, чтобы было слышно окружающим:
– Писатели – это мы! Вот наши книги, их все видят, их читают, о нас пишут и нас приглашают на ток-шоу! А ты кто такой? Где печатался, кто твои читатели? Да и что читать-то? Для издательств ты никто и имя твоё никак!
Жеку бросило в дрожь. Он попятился, плотнее натянув капюшон куртки. Причудится же такое! Заспешил прочь от витрины, но брошенный в спину вопрос разобрал отчётливо: – Тебя хоть один критик заметил?
Озноб усиливался. Хотелось зайти в тепло, согреться. Он огляделся. В глубине переулка матово светился фонарь. У входа в импозантный ресторан красовались припорошенные снегом ярко-зелёные кусты искусственного самшита. Обычно Жека не заходил в такие заведения (ясно же, какие там цены!), но сегодня ему было всё равно. Он с силой толкнул массивную дверь, отодвинул тяжелую штору, не пропускавшую внутрь холодный воздух, и оказался в небольшом уютном зале, за которым угадывался другой, более просторный, вероятно с ярусами – высота потолка позволяла. Дразнящий запах кофе, ванили и свежей выпечки приятно щекотал ноздри.
Уставившись в одну точку, поглощенный невесёлыми мыслями, Евгений Борисович допивал фирменный пенистый капучино, когда к нему учтиво обратились:
– Не побеспокою вас, если здесь присяду?
Перед ним стоял весьма пожилой господин, с бородкой и в очках, хорошо и по погоде одетый. В отведённой в сторону руке он держал шапку-пирожок, но не садился, ожидая разрешения Жеки.
– Да, пожалуйста, – равнодушно буркнул Жека. – Всё равно я скоро ухожу.
– Что так? По такой погоде не грех и задержаться в тепле. Да и кофе здесь отличный, вы не находите? – старик приветливо улыбнулся. – Не могу удержаться от соблазна выпить чашечку, хотя врачи советуют на травяные чаи переходить. Ну да вам это ещё не грозит, – он внимательно, но дружелюбно взглянул на Жеку. – Бессонницей в вашем возрасте не страдают.
– Я и не страдаю, наоборот – бессонницу только приветствую. И кофе только на ночь пью, мне так лучше работается, – неожиданно для самого себя выпалил Жека.
– А-а! Понимаю, – старик заговорщицки понизил голос. Подождал, пока отойдёт молоденький официант, и продолжил. – Вы, по всей вероятности, человек творческий. Ночью, когда никто не тревожит, лучше работается. Особенно писателям, исследователям души человеческой. Ну что, угадал? – Он достал носовой платок, тщательно протер очки и, проверив на свет чистоту стекол, повторил операцию. Водрузив очки на нос, улыбнулся Жеке.