Вспомнилось русское присловие, из другой, правда, жизни, но по такому же глупому поводу: "Что за странная деревня, хлеба не на что купить!" Оказывалось, это можно произнести и в Моск-ве, и в испанской Валенсии с равным успехом. А еще говорили: Валенсия! Валенсия! Европейская житница! Ну что нам Валенсия! Наша Валенсия- это теплоход "Лев Толстой", где хоть водку на боны продадут...
Может, поискать под ногами, ведь теряют же деньги?
Один мой приятель, практичный человек, когда впервые выехал за рубеж, в Югославию, но почти без валюты, наставлял свою жену смотреть под ноги. "Люди везде одинаковы, и везде есть рассеянные, которые теряют деньги". По возвращении я спросил его, как там насчет рассеянных. Он гордо заявил, что за восемь дней пребывания они дважды находили деньги. Небольшие, но хватило на дамскую сумочку жене. "А что вы там видели? - спросил я его жену. "Мы ничего не видели, - созналась она. - Мы все время смотрели под ноги".
В Валенсии же, в порту, мы и столкнулись с одним из наших Львов Толстых по имени Миша Пляцковский. Совсем некрупный, но живой, даже боевитый (ах, как я обожаю это словечко, рожденное в мозгах комсомольских вожаков!), он писал хорошие песни и имел валюту.
- Что за проблемы? - произнес он на ходу. - Вон за углом банк, я только сейчас обменял там сто долларов, и никаких паспортов!
Он указал, где нам искать банк, и исчез, торопился реализовать обмененные деньги. Мы со вздохом посмотрели ему вслед: сто долларов! Возможно ли представить?
Впрочем, у Миши была масса родственников: детей, теток, дядек, племянников и так далее, которых он должен был обеспечить. А я знал двоих писателей, попавших в Германию. Один пропивал дойчмарки в пивных автоматах, в то время как другой, обремененный списком покупок, стоял за спиной друга и подсчитывал: "Колготки пропил... Двое колготок пропил... Трое..."
За углом мы и правда обнаружили банк. Сдали свои три доллара, то есть сдавал Виктор, а мы стояли за его спиной и смотрели, как это делается, когда одни деньги превращаются в другие. Никто из нас никогда в жизни не обменивал валюты.
Молодой клерк, несмотря на жаркий день, в черном костюме и при галстуке, принял наши деньги, заложил в печатающую машину бумагу и что-то на ней отштамповал, нажимая на кнопки..
Хотя чего там считать: три помножить на пятьдесят, будет сто пятьдесят... Это мы и наиз-усть помнили. Нам отдали бумагу, а в другом окошке по бумаге отсчитали деньги. Мы тут же, не отходя далеко, стали их делить и обнаружили, что нам за три наших доллара (целых три!), выдали всего шестьдесят песет. По двадцать на брата.
- Что-то здесь не так, - сказал с виноватой улыбкой Виктор и снова пересчитал деньги.
- Может, ошиблись?
- Украли?
- Надули? - спросили три Льва Толстых вразнобой, но одно и то же.
Но Виктор, который был опытней нас, произнес слово "нет".
- Нет, - повторил. - Я не думаю, что они тут воруют.
"Тут" - означало за границей, в отличие от России, где каждый из нас знал: "там" воруют, да еще как!
Мы подошли к табличке с курсом валют и еще раз удостоверились, что не ошиблись и за доллар нам полагалось на каждого Толстого никак не меньше пятидесяти песет.
Мы сообща подтолкнули нерешительного Виктора к окошку, наставляя его, как следует поговорить с этим молодым клерком в черном костюме, и все, все выяснить. В крайнем случае забрать наши доллары обратно. Мы не настолько богаты, чтобы швыряться в каком-то порту нашей валютой.
Пока Виктор вел переговоры, а все это происходило на странной смеси языков: английского, немецкого и польского - и что-то горячо втолковывал клерку, мы на расстоянии с тревогой следили за лицом клерка. Но тот был невозмутим. Он попросил у Виктора наш квиток, снова пощелкал на своей машинке и вернул, терпеливо что-то поясняя и водя пальцем по бумаге. Лицо Виктора в течение разговора меняло свои цвета и в конце стало совсем белым.
Он вернулся к нам еще более обескураженный. - Пошли, - буркнул он и первым торопли-во зашагал к выходу.
- Так в чем же дело? - нетерпеливо спросили мы в один голос.
Но все уже догадывались: нас здесь здорово обжулили.
- А в том, - сказал Виктор, останавливаясь и указывая на вывеску, - что мы попали в частный банк!
- Ну и что?
- А то, что у них высокие первоначальные налоги!
- Какие такие налоги! - вскричали мы на всю улицу.
- Налоги на обмен, - пояснил он сердито.
- Или - на обман?
- А как же Миша? Он-то сто долларов... Виктор лишь махнул рукой.
- Ну поймите, если с трех долларов два берут за обмен и со ста тоже два, Миша мог этого и не заметить...
Наступила пауза. Кто-то из Толстых пробормотал:
- Вот вам и капиталистические акулы... Стяжатели и хищники...
На лекциях по марксизму-ленинизму нам без конца долбили об этом продажном из миров, где человек человеку волк и готов своего ближнего обобрать до нитки. Что он и сделал! В данном случае нищих советских туристов ограбили хищные испанские банкиры... Напились, как пишут в газетах, пролетарской кровушки. Трех долларов наших им не хватило, чтобы набить доверху свою мошну!
- А если мы не хотим обмана... Нет, обмена? - воскликнул кто-то из Толстых, кажется, это был наш башкир, который успел принять для спокойствия свою таблетку, но при этом продолжал волноваться.
Виктор лишь грустно усмехнулся:
- Но мы же обменяли.
- А если обратно. Мы им песеты, а они нам доллары?
- Можно и обратно, - кивнул он. - Только этот типчик объяснил, что при обратном обмене тоже ведь налог берут. Ну получим мы половину доллара... на троих... Вместо тре-ех. Ни хрена себе считают!
- Тогда спасибо, что хоть шестьдесят песет дали.
- А что толку, разве на них что-нибудь купишь?
- Да что-то можно...
- Что?
- Надо посмотреть, - предложил Виктор, но как-то очень обреченно. - Вот если бы купить оливкового масла...
- На двадцать песет?
- Зачем, на шестьдесят. А потом разлить на троих...
- То есть сообразить на троих?
- По граммульке...
- Но тогда и пипетку, чтобы по капле мерить!
Мы уже шутили, а это означало, что все пришли в себя. Мысль об оливковом масле нас взбодрила, и мы двинулись в магазин, который, из окна автобуса приметили, находился кварталах в трех от порта. Виктор по-прежнему нес впереди наше богатство: шестьдесят песет, а мы с двух сторон и с тыла его охраняли.
В просторном супермаркете мы быстро разыскали полку с оливковым маслом, но самая дешевая баночка стоила много выше нашей общей суммы. Львы Толстые поскребли в затылках, разглядывая неприлично высокие ценники, и пустились бродить по магазину, но уже не ради покупки, а так, из любопытства.
Тут я и наткнулся на полки с вином. Скажу, что разглядывать эти полки одно расстройст-во, ибо каждый сосуд с драгоценной жидкостью стоил во много раз больше, чем наши коллектив-ные деньги. Но я бы не был мужчиной, если бы это пропустил... Зрелище для души. Этакая ярмарка цветных этикеток, шрифтов, названий, изображений, печатей и дат...
Бутылки, бутыли, графины, вазоны, керамика, хрусталь, фарфор, стекло... Корзиночки... корзины... А одна огромная стояла в самом конце полок и была наполнена доверху бутылками с вином, на которых был изображен Санчо Панса верхом на осле... Цена на бумажечке, косо приклеенной к корзине, стояла двадцать песет.
Это была судьба.
Мои дружки еще сомневались, брать - не брать, все-таки это не оливковое масло, о котором они возмечтали.
Но я сказал так:
- Да взгляните же! Это же не бутылка, это шедевр! Это настоящее испанское вино, которо-го никто из вас не пил... Она только здесь стоит треть доллара, потому что это Испания... А как погрузимся на теплоход, ее цена будет доллар! А как отплывем, все три доллара! А в Москве - и все пять!
