Еще задолго до того, как это случилось, я предчувствовала, что, как только мы вступим в войну – поскольку мне сразу стало ясно, что мы не собираемся стоять в стороне; вопрос был только в том, где и когда, – у меня было предчувствие, то есть твердое убеждение, что Теда отправят на фронт. Я не совсем понимала, чем занимается Тед в армии. Я знала, что он сержант в Силах специального назначения, но не разбиралась в подробностях. Как-то раз я поинтересовалась у Роджера, что конкретно делает Тед. Он сказал: «Его отряд проводит секретные операции» – но я и понятия не имела, что это значит. Я продолжила расспросы, полюбопытствовав, что за «секретные операции», и он ответил: «Инфильтрация, разведка, диверсия, ликвидация и тому подобное». Я не знала, насколько точно мне все описал Роджер, – позже оказалось, что он, в целом, все правильно сказал, – но понимала, что после такой длительной службы в армии Тед был одним из опытнейших бойцов, а значит, будет одним из первых засланных на фронт.

Я не ошиблась. Среди первых солдат, ступивших на афганскую землю, было подразделение Теда. Точно не скажу, что он делал в первое время. Знаю только, что находился в самом пекле. По крайней мере, так сказал мне его лучший друг. Да, я общалась с лучшим другом Теда, его зовут Джин Ортиз. Хотя, как он мне сказал, все зовут его Дятлом. Я связалась с ним после исчезновения Роджера, когда старалась найти объяснение всему, что произошло. Мне надо было кое-что узнать о Теде, о его службе в Афганистане, поэтому я, проведя небольшое расследование, выяснила, кто был командиром его подразделения, и позвонила ему. Когда он узнал, что ему позвонила мачеха Теда, он сделал все возможное, чтобы мне посодействовать. Разумеется, потому, что он не мог увидеть меня вживую и подумать: «И это мачеха Теда Кройдона?» Я боялась, что он сочтет мою просьбу поговорить с сослуживцами Теда дикой, но он ответил, что все понимает. По словам командира подразделения, специалист Ортиз с моим пасынком были не разлей вода и рпотому будет рад предоставить любую информацию, которая мне может понадобиться. «И, миссис Кройдон, – добавил он, – хочу от себя и от лица всего подразделения выразить соболезнования по поводу смерти Теда. Ваш пасынок был образцовым солдатом. Кажется, не было никого, кто не проникся к нему уважением. Для меня была большая честь и удовольствие служить с таким человеком». Я поблагодарила его. Было приятно слышать эти слова. Командир подразделения добавил, что передаст специалисту Ортизу, чтобы тот ждал моего звонка и оказал содействие по любым вопросам.

Я не ожидала, что буду нервничать перед звонком. Руки так сильно тряслись, что мне пришлось четыре раза перенабирать номер. Тогда я не знала, сколько всего рассказал Тед своему лучшему другу, но вряд ли его рассказы были лестными. По словам Джина, так и было; он, однако, сообщил только то, что Тед был очень, очень зол на меня. «Почти так же, как и на своего старика», – добавил он. К счастью, для Джина это не имело никакого значения. Он был признателен за то, что я хочу больше узнать о жизни Теда. Мы болтали добрую пару часов: о Теде, о том, каким он был, его безумных выходках, о том, как они с Джином стали друзьями. Джин неохотно говорил об Афганистане. Их подразделение заслали вперед основного наступления, чтобы, как он выразился, «подготовиться к тусовке». «Мазари-Шариф, Кабул, Кандагар, Тора-Бора, да где угодно – мы были первыми. Мы выполняли свой долг, и я горжусь своей работой; в то же время я счастлив вернуться домой. И мне жаль, что ТиДи не вернулся со мной». Так они его звали: ТиДи.

После долгих уговоров мне удалось убедить Джина рассказать о последнем дозоре Теда. Он продолжал повторять: «Не думаю, что вам захочется это услышать» – а я настаивала: «Нет, хочу». Они были в Кабуле. Их отправили проверить донесение о сопротивлении бойцов «Талибана». Воздух просто гудел от всевозможных сумасшедших доносов, но бен Ладен и Мухаммед Омар, да и вся остальная масса талибов все еще шныряли по округе, так что военные воспринимали любую информацию всерьез. Стояла поздняя ночь, полная луна ярко светила на небе. Патруль подошел к месту, которое во всех предыдущих донесениях описывалось как тихий район. Они двигались по улице, которая, как и десяток других улиц и переулков, выходила на площадь. После ее быстрого осмотра они решили, что можно продолжать двигаться дальше. Выйдя на середину площади, они услышали громкий вой. В тот же миг они нацелили оружие на его источник: размахивающего руками старика, выбежавшего из одного из переулков. Тед выругался и двинулся ему навстречу.

Тогда-то на них и напали из засады. Джин помнил, что услышал свист, а затем противотанковая граната ударила аккурат в то место, где стоял Тед со стариком. «Так и погиб ТиДи, – закончил Джин. – И старик вместе с ним. Если вам от этого будет легче, то он ничего не успел понять». Следующие пятнадцать минут члены подразделения вели яростную перестрелку с нападающими, пока не ликвидировали всех до единого.

– Всех? – уточнила я.

– Да, мэм, – ответил он.

– И слава богу, – сказала я совершенно искренне. Никогда не думала, что произнесу подобное.

О смерти Теда мы впервые услышали от Джоан. На этот раз на занятиях была я – у меня было несколько сдвоенных занятий по введению в английскую литературу в Пенроуз, – а Роджер находился дома. Он ничего не говорил мне целых двадцать четыре часа. Я видела, что с ним что-то не так. Он молчал, а это всегда плохой знак. Я спросила о его самочувствии. «Замечательно, – сказал он, – я чувствую себя замечательно». Я не стала давить: согласись, бывает же, что хочется иногда помолчать. В любом случае, тогда мне еще надо было проверить работы студентов.

Вечером, на следующий день – мы решили заказать китайскую кухню – я ела холодную лапшу с кунжутом. Я бросила взгляд на Роджера, который за весь день не проронил почти ни слова, и увидела слезы, струящиеся по щекам. Он не издавал ни звука. Просто сидел, ел цыпленка с горохом и заливался слезами. Кажется, он плакал уже какое-то время, поскольку на рубашке виднелись два темных пятна – в тот вечер на нем была джинсовая рубашка, которую я ему купила. Я потянулась через стол и положила руку ему на плечо. Он продолжал есть; слезы капали из его глаз. Я спросила:

– Роджер, дорогой, что такое?

– Тед, – произнес он. По интонации, с которой он произнес его имя, я все поняла. Я знала: Тед мертв.

Я сказала:

– Роджер. О, Роджер.

– Джоан позвонила и сказала мне, – продолжал он. – Сказала, что он патрулировал местность и попал в засаду. Больше она ничего не знает. Больше ей никто ничего не говорит.

– Дорогой, – сказала я. – Мне очень, очень жаль.

– Вот и все, – всхлипнул Роджер. – Моего малыша больше нет.

Тогда не стало и Роджера. Конечно, не в тот самый момент, но, если бы меня спросили, когда он ступил на тропу саморазрушения, я бы выбрала именно этот. Правда, он был не единственным. Взять хотя бы то, как повлияло на него возвращение в Дом Бельведера.

К такому решению он пришел сам. Если бы мы вместе сели и обсудили этот вопрос, я бы сказала, что не против съехать с квартиры – такая крошечная, и с каждым днем она будто все уменьшается – и давай уже, ради бога, уедем куда-нибудь. Не знаю, помогло бы нам, если бы мы собрали вещи и переехали в совершенно другое место. В другой штат. Роджера, вне всякого сомнения, с легкостью бы взяли в Бостонский колледж или Коннектикутский университет. Такой переезд тянул за собой еще ряд проблем, но какими бы они ни были, вряд ли могли быть хуже тех, которые поджидали нас в коридорах Дома.

Роджер держался. Точнее, хорошо держался первые несколько дней. Он был в шоке. И я тоже, но с одним отличием. То, что чувствовала я, было похоже на чувства, которые испытывают люди, когда умирает кто-то известный и далекий. Как будто я проснулась и узнала, что Курт Кобейн застрелился. В голове не укладывалось. Это же тот парень, чья музыка для меня так много значила. Он будто написал саундтрек к моей жизни, понимаешь? А потом приставил ружье к своей голове. Потеря? Бесспорно, но теряешь лишь придуманный тобою образ человека, которого ни разу не встречала. Зная о последней встрече Роджера и Теда ты, наверное, думаешь, что Роджер был опечален и расстроен, но чувства эти были несущественными. Внешне казалось, что он в значительной мере дистанцировался от Теда. Но это было притворством. Что бы плохого между ними ни случилось, у него всегда оставались хорошие воспоминания. Даже после последней, отвратительной стычки я, заходя к нему в кабинет в колледже, замечала, как он спешно отводит глаза от фотографии Теда в бейсбольной форме, которую он так и не снял с книжного шкафа. Кто знает? Может, Роджер всего лишь размышлял, каким паршивцем вырос Тед. Суть в том, что ему не удалось разобщить себя с сыном, как бы он ни пытался. И это вселяло в меня надежду на то, что, возможно, однажды они с Тедом помирятся. Но это также значило, что никто и не подозревал, через что ему пришлось пройти и какие чувства взбушевались в его душе и унесли его за собой.