Добрая бабушка жалела Любаньку и была счастлива гладить ее вечерами по смоляным кудряшкам, поэтому на отъезде внучки в город особо не настаивала, соглашаясь, что жизнь сложная штука. Но потом случился первый класс и первый конфуз.
– Это же просто кошмар! Это вопиющее безобразие, – возмущенно завопила училка, случайно застав Любу со спущенными штанами в мальчуковой комнате общежития, – Я вашим матерям все расскажу! Ремня бы вам всыпать! А ты, Люба, как же ты можешь?!
– Мы не виноваты, – равнодушно изрек самый старший из пацанов, Василий. Вы, Инна Петровна, у нее спрашивайте.
– Вася, как же так? У тебя же сестренка младшая есть! Что же вы творите?!
– Инна Петровна, на что там смотреть? Это даже неинтересно. Мы же не педофилы.
– Вася! Что за слова?
– А то, что никто Любку не раздевал и не собирался. Мишаня пошутил, что некрасивых даже в проститутки не берут. Не прав, видать, самая дорога тебе туда, Люба!
– Вася, что ты несешь? – Инна Петровна схватила оцепеневшую от неожиданного поворота событий Любку за руку и волоком потащила на улицу.
– Люба, как тебе в голову пришла такая пакость? Скажи мне, кто тебя заставил? Скажи, не бойся!
– Никто, я сама, – сдавленным шепотом зашептала пристыженная девочка, тщетно пытаясь освободиться из цепких лап учительницы.
– Скажи мне!
– Я сама, – повторила Любка еще тише и захныкала.
– Да как такое в голову может прийти?! Как девочка сама может такое вытворить?! Они тебе денег дали? Люба, скажи мне!
– Нет-нет-нет!!! – Люба с силой рванула из рук Инны Петровны свою до спазмов занывшую кисть, а, почувствовав долгожданную свободу, со злости, смачно плюнула в педагогиню жвачкой и дала деру.
В общем, из сельской школы Любку турнули.
Вынужденная принять свою старшую дочь в семью, Татьяна впервые за всю короткую Любкину жизнь поговорила с той по душам. Она долго и эмоционально рассуждала о том, почему девочка не должна вести себя, как мальчик, чем отличается пол привилегированный от пола угнетаемого и почему нужно культивировать в себе коварство и предприимчивость, раз уж не случилось родиться мужиком. В конце концов, мама Таня запуталась и отправила Любаньку спать.
Единственное, что вынесла из увещеваний мамы Люба, это то, что штаны нужно было стащить с обманщика Мишки, а не с себя. Это было бы круче.
Впрочем, правила городской суеты немного отличались от деревенской вседозволенности, более жесткий контроль со стороны наставников не позволял увлекаться вольностями, поэтому шанс поквитаться с мужским полом за свое оскверненное тело долго Любане не представлялся. Но однажды, когда Любе исполнилось одиннадцать, шестилетняя Надежда привела в квартиру маленького Виталика.
Тощенький и хиленький Виталик стеснительно покосился на смущавшую его девочку с вовсю заметными вторичными половыми признаками и потупился.
– Как тебя зовут? – строго спросила Люба пацана тоном прожженной и всезнающей тетки. Тот испуганно икнул.
– Виталик его зовут, – помогла своему дворовому дружку Надька, – Воды хочет попить.
– Воды попить? – голос старшей сестры приобрел металлические нотки, – Бесплатно? Э, брат, нет! Деньги есть? Покажи карманы! Покажи, – Любка сурово нависла над несчастным пацаненком и демонстративно надула давно потерявшей вкус жвачкой пузырь, который с резким щелчком лопнул, – Виталик вздрогнул и попятился назад, к входной двери.
– Нет у меня ничего! – воинственно нахохлился он, уже сто раз пожалев, что поперся в эту злополучную квартиру с красивой и не вызывавшей подозрений Надькой, и уже намереваясь, в крайнем случае, громко расплакаться.
– Да и ладно, – заявила Любовь миролюбиво и оскалилась, явно задумывая что-то более забавное. Не сводя с растерянного пацана нахальных глаз, она вытянула изо рта жвачку грязными руками и снова равнодушно ее зажевала, – Писюлек нам с Надькой покажешь, дам тебе воды.
Надежда возбужденно захихикала, увлеченная запретной идеей, а Виталик, обрадованный тем, что никто не отберет из его кармана вкусную жевательную конфету, заметно расслабился и даже решился предъявить собственные требования.
– Хорошо, покажу, только пусть потом Надька свою покажет, – заявил он решительно, смутно опасаясь получить по шее.
– Не буду я, – стала, было, возражать возмущенная наглостью Виталика Надька, но незаметно подмигнувшая ей сестра остановила ее на полуслове.
– Ладно, покажет, – приняла решение за мелкую Люба, вероломно ухмыляясь. Надежде не оставалось ничего, кроме, как махнуть вьющимися по плечам волосами в знак своего королевского согласия.
Виталик обреченно и задумчиво вздохнул и медленно стащил с себя штанишки вместе с трусами, стыдливо отвернувшись от любопытно шарящих по его тщедушному телу девичьих глаз.
Любаня, так мучительно долго желавшая снять с какого-нибудь мальчика трусы, увиденным была откровенно разочарована. Бледная, с мраморным оттенком, кожа на животе, неуклюже обтягивающая выпирающие по бокам подвздошные кости, лишь подчеркивала уродство мальчишеских гениталий. Больше всего отвращения у девочки вызвала перекошенная на один бок мошонка, свисающая некрасивой кожной складкой, а маленький писюн-червячок выглядел настолько смешно и жалко, напоминая фалангу человеческого пальца, по ошибке выросшую между ног, что хотелось зажмурить глаза.
– Все, одевайся! – приказала мальчишке Люба жестко, борясь с неожиданно подступившим приступом тошноты, – Налью тебе воды.
– А Надька?! А Надька?! – заклянчил юный, обманутый коварными девочками, стриптизер, глотая предательски подступившие сопли обиды.
– Обойдешься, – зашипела Любаня сердито.
– Я… я все маме расскажу! – Люба молча развернулась, неторопливо прошла на кухню, всем своим видом выказывая безразличие, налила в стакан холодной воды прямо из-под крана, разрываясь между отвращением и жалостью к мальчишке с его некрасивыми яичками.
– На! – важно протянула Виталику стакан она.
– Да пошли вы! Обе! – взвизгнул униженный пацан, стремительно кинулся к входной двери и отчаянно вцепился в ручку, – Откройте! Откройте! Откройте! – срывающимся голосом запричитал он и разрыдался.
– Только попробуй рассказать. Слышишь, ты? Тебе все равно не поверят! Понял? – пригрозила Любка, бесцеремонно отодвигая дрожащего в истерике Виталика рукой за шкирку и отпирая дверной замок, – Иди отсюда, бессовестный!
– Не, ну, ты видела? – задумчиво обратилась старшая сестра к скромно притихшей младшей, – Как же с таким жить?
– Ага, – откликнулась обескураженная Надька, не совсем понимая, к чему клонит Любаня.
– Как с таким ходить? Как бегать? Мешается же… Фу, – Люба скривила губы в гримасе отвращения, – А если штанами прижмет? Они у них, говорят, еще и болезненные… если зажать.
– А, угу, – Надежда равнодушно пожала плечами.
– Не, ну как жить? – еще долго не могла успокоиться пытливая Любовь и весь вечер ходила задумчивая, пугая родителей своим отрешенным видом.
После того, как отец попал по пьянке в ДТП, лишился машины и здоровья, Любина мама и вовсе слетела с катушек. Редкие вечера не орали они с отцом на кухне, швыряясь друг в друга тарелками, чашками и кастрюлями, выясняя отношения.
– Я решила поступать, значит поступлю! – закричала Татьяна, решившая, что ей позарез нужно выучиться на юриста, – Надоело прозябать в безденежье! Кто нас будет кормить? Ты что ли?
– Кому ты нужна, корова старая? – отозвался пьяным голосом отец, – Какой из тебя адвокат? Смешно! Ха-ха!
– Мне всего-то тридцать четыре! Я молодая женщина! – предсказуемо обиделась мама, пытаясь не расплакаться.
– Я и говорю: старуха!
– Да пошел ты!
– Сама дура, денег не дам, – отрезал грубиян и показал Татьяне кукиш. С чувством собственного достоинства он накинул затертую замшевую куртку на плечи и равнодушно ушел во двор к друзьям, резаться в козла.
В тот вечер мама рыдала особенно громко, разрывая отзывчивое Любкино сердце на части.
– Даже бадик забыл, травмированный! Поскакал, как конь… Молодой. Поняла ты? – обратилась Татьяна к старшей дочери, испуганно выглядывающей из-за угла, и с чувством швырнула кухонное полотенце, которым утиралась, в корзину с грязным бельем, – А я старая…