Сегодня он особенно молчаливый и раздражительный. Я попыталась вызвать его на разговор по душам. Ответил грубостью и отвернулся. Я поняла: ему стыдно за резкие слова.

– Ничего, – успокоила я Сеню, – всем когда-то бывает плохо.

– На себя злюсь, – угрюмо пробормотал Сеня и вдруг заплакал.

– Тебя побили?

– Меня никогда не бьют… Я сегодня воровал… – дрожащим голосом признался он.

– Я – могила. Не бойся, – поторопилась я успокоить мальчика.

– Знаю, не в том дело. До сих пор не могу прийти в себя. Дышать не мог, ноги не шли. Страшно. Жутко.

– Не воруй больше. Пусть даже побьют, все равно не ходи.

– А мне отчим сказал, что страшно только по первому разу, потом привыкну. Мол, уже большой, не сопляк, должен помогать семье. Он с подходом. Лучше бы уж бил.

– Слушай, Сень, а ты докажи себе, что смелый. Станет посылать в следующий раз, а ты скажи: «Не пойду!»

– Вот сейчас я согласен с тобой, а дома… Не знаю, смогу ли?

– Не понимаю! Если я чего не хочу делать, меня и сто человек не уговорят. Я еще до школы поняла, что воровать никогда не буду. Моя натура этого не принимает.

– Натура? Это что такое?

– Толком не знаю. Вроде чудик внутри меня сидит и от плохого удерживает. На уроках нечаянно забалуюсь, и тут мысль мелькает: «Какая же я дрянь! Учительница тоже человек, а я издеваюсь».

– Видно, нет у меня такого «чудика».

– Сам ты не знаешь. Есть он! Точно. Ведь переживаешь, что пришлось воровать?

– Все отчим. А я противиться не могу. И мамка молчит. Жизнь моя все равно пропащая! – горестно воскликнул Сеня и опять залился слезами.

То ли от жалости, то ли от злости меня затрясло, перед глазами поплыл белый туман, и началась истерика. Успокаивать нас было некому.

КОНТУЗИЯ

После ужина Толян, я и Наташа пошли бродить по городу. На пути встречались обгорелые дома из красного кирпича. Толян первый увидел еще не обследованный разрушенный трехэтажный дом и сразу нырнул в пролом. Между кучами битого кирпича росла густая высокая крапива. Остатки перекрытий этажей уродливо торчали черными балками. В обожженные глазницы окон второго этажа заглядывали красно-бурые грозди рябины.

– Здесь лазить опасно. Шею можно свернуть, – сказала Наташа.

– А дом-то дореволюционный. В таких толстых стенах богатеи клады раньше прятали. Поищем? – предложил Толя.

– Ты весь дом будешь разбирать по кирпичику? Бомба и та до конца разбить не смогла, – возразила Наташа. – Уйдем отсюда.

Толя увидел в центре одной из комнат остатки огромного костра.

– Смотрите, мы здесь не первые, – сказал он разочарованно. – Погреемся у костра?

Я согласилась. Сырой осенний ветер гулял по комнатам. Задубевшими от холода пальцами Толя поджег валявшиеся обрывки газет, потом подложил картонки и сухой бурьян. Вскоре сушняк разгорелся, и затлели трухлявые бревна. Из них вырывался то красный, то желто-зеленый, то синий огонь. Языки пламени слизывали березовую кору или сворачивали ее в трубочки. Тьма наплыла незаметно. Когда Толя ворошил костер, огромный сноп красных искр взмывал в небо. А оно было удивительное: черное, бархатное! Без звезд было бы страшно и неуютно. Но они висели близко, смотрели строгими, но добрыми глазами и, мигая, разговаривали с нами.

Мы изредка перебрасывались негромкими фразами. В тишине голоса звучали гулко, неестественно и сначала пугали меня. Я переходила на шепот. Толя усмехнулся:

– Если ворона каркнет, то это будет как выстрел.

Мы сидели в ярком пятне, а причудливые тени обломков стропил и кривых кирпичных кладок плясали по остаткам стен. Я взяла слегу и принялась встряхивать груду тлеющих обломков, любуясь разными по высоте и яркости столбами искр. Наташа отошла за угол по нужде. Спотыкаясь, она засмеялась:

– Не сесть бы в крапиву!

Толя с горящей палкой проводил ее до стены, а сам пошел в другую сторону. Я продолжала играть в «искры». И вдруг…

Почему я стою в узенькой нише плотно вжатая в стену? У меня горит левая щека. Больше ничего не чувствую, словно деревянная. Передо мной – Толя с факелом. Рот раскрыт, испуганно смотрит на меня. Подбегает Наташа, хватает меня за руку, отрывает от стены. С трудом переставляя ноги, я выбираюсь на улицу к фонарю. Наташа травой вытирает с моего лица что-то липкое и успокаивает:

– Все обошлось, все живы!

Толян отталкивает ее и приказывает мне:

– Закрой правый глаз, смотри левым! Видишь горящую палку?

Я медленно, растягивая гласные, отвечаю:

– Да-а, ви-ижу.

– Теперь закрой левый. Видишь?

– Вижу, – бормочу я.

– Слава тебе, Господи! – всхлипывает Наташа.

А я не понимаю, что происходит. Помню: тяжелое бревно никак не удавалось расшевелить. И все.

Друзья довели меня до заднего крыльца, куда входят работники детдома. Я побрела к себе наверх и тихонько легла в постель. Заснуть долго не могла. Ни чувств, ни ощущений, только какая-то заторможенность.

Утром девчонки пошли умываться. Я тоже встала. Болело все тело, горело лицо, уши. Кто-то закричал, показывая на меня пальцем:

– Смотрите, она опять где-то болталась? Что, физиономию ошпарила?

Я глянула в зеркало: вымазанные во что-то черное, слипшиеся волосы торчали клоками. Левая сторона лица красная, вспухшая. И глаза почти не видно.

– Упала, – буркнула я и пошла к старшеклассницам за ножницами, чтобы выстричь черные клочки волос.

В столовой прятала лицо от воспитателей.

После ужина Наташа и Толя повели меня на место происшествия. Оказывается, они еще утром залили костер и теперь спокойно рассказывали мне, что произошло. Наверное, в костре была мина или бомба. Они показали мне что-то вроде кастрюли со стенками толщиной в две школьные тетради. Внутри этой штуки находилась черная жидкость, она-то и обожгла мне лицо. Видно при нагревании «кастрюля» взорвалась. Крышка «бомбы» при взрыве свернулась вдвое и врезалась в стену. Толя нашел ее в углу комнаты рядом с нишей.

– Какая же силища у этой бомбы, если толстенная крышка согнулась пополам! Представляешь, если бы она в тебя попала! – ужаснулся он. – Я как услышал взрыв, чуть с ума не сошел от страха. Подумал, что бомба тебя… Наташа визжала, а я даже с места в первый момент не мог сдвинуться. Отец рассказывал, что в войну ударной волной солдат отбрасывало на несколько метров, и они не могли ни видеть, ни слышать, речь теряли. Надеюсь, ты головой о стену не ударилась, когда тебя швырнуло?

– Не знаю. Я ничего не чувствую.

– И не помнишь, как в закутке оказалась?

– Я и взрыва не слышала.

– Дай голову пощупаю. Может, там шишка или рана… Все в порядке. У тебя, наверное, легкая контузия. Это не страшно. Скоро пройдет.

Несколько дней я ходила «заторможенная», а потом опять стала нормальной. Щека долго болела, но меня это уже не беспокоило.

– Хорошо, что на лице следов не осталось, – сказала Наташа.

– Мне тоже с этим повезло. Только вот на теле…

Она распахнула кофточку, и я вздрогнула. Вся грудь Наташи была изрисована глубокими розовыми и синими шрамами.

– Мамка с маленькой сестренкой на руках в магазин побежала. А я чаю захотела. Наклонила кипящий чайник, а он свалился на меня. Папка в усмерть пьяный лежал на кровати. Мамка нашла меня на кухне без сознания. Мне тогда пять лет было.

– Досталось тебе… Теперь понятно, почему ты такая осторожная. А я вечно во всякие истории попадаю!

– Наверное, ты очень любопытная, – улыбнулась Наташа.

– Любознательная, – весело поправила я подружку.

КОТЕНОК

Сидим с Толяном в траве у детдомовского забора. Он ест мелкие, с горошину, черные плоды с высокого корявого куста. Меня угощает. Я пожевала незнакомые ягоды и сплюнула:

– Фу, гадость! Отрава какая-то.

– Это писклены, по правильному – паслены. С непривычки они тебе не нравятся. А мы все едим.