Я смогла лишь потереться щекой о предплечье, обняв руками за спину, и прошептать: «Я скучала».

Мне думалось, прошла вечность. Но прошел всего год. Один год, за который было пережито и выплакано столько, сколько не было за все 17 лет жизни до этого. Всего лишь год, как я не видела Кота. Я приучила себя писать ему письма. Те далекие письма, которые он никогда не прочитает, но которые словно делали меня на шаг ближе. Письма, в которых я рассказывала о том, как распускаются листья весной и как весело мы отметили с семьей Новый Год. Длинные, красивые письма, полные моих мыслей и домыслов, моих интересов и желаний. Я рассказывала ему все. Кажется, даже мой дневник, который я вела, когда была чуть меньше, не слышал столько всего от меня и не знал моих самых сокровенных «тайн». А тайны были простые. Слишком простые, чтобы о них рассказывать, но тем более ценные для того, чтобы о них написать. Тайны моих слов.

Я писала ему, что собираюсь снова начать ходить на танцы и что решила бросить университет и поступить в другой. Я писала о том, что осень подкралась совсем незаметно и желтые листья на деревьях для меня словно талое золото, пролитое нечаянно из винных кубков Солнечного Императора, устроившего на рассвете шумный пир. Писала о том, что бездомная собака подошла ко мне и лизнула руку, завиляв хвостом и улыбаясь во всю свою лохматую морду, и что подаренные мне мамой цветы в горшках на удивление еще живы и даже, кажется, собираются зацвести.

Я писала обо всем, о чем хотела написать. Обо всем. Кроме себя.

Мне стало нравиться засыпать в одежде. Лежать, зарывшись носом в плед и думать обо всем и ни о чем. В такие моменты мне казалось, что планета под именем Земля остановила свое бесконечное движение и теперь лишь неподвижно падает вниз, в пустоту.

Думается, мне нравилось засыпать так, потому что тогда ночь становилась похожа на день, а день на ночь, и среди них не было отличий. Словно одно время суток на все часы, словно бы эти часы остановились или сломались, словно бы их и не было вообще.

Наверное, это было странным – лежать и смотреть в потолок или в окно, иногда провожая взглядом вспыхивающие огни от фар заблудившихся в темноте машин. Я ничего не чувствовала и это не было самым страшным. Страшнее было то, что я не хотела ничего чувствовать. Непрекращающаяся головная боль напоминала об этом легким зудом в висках, однако вскоре я к ней привыкла и попросту перестала замечать, будто она стала неотъемлемой частью меня. Нервов не осталось, руки уже не тряслись и не дрожали уголки губ. Пустота, в которую падает наша планета, поглощала собой все, съедая эмоции и растворяясь в выдуманных иллюзиях.

В одну из таких ночей я пообещала себе. Пообещала себе забыть Кота.

Я укуталась в плотную скорлупу своего внутреннего мира, словно большая устрица, кутающаяся в розовые лепестки-раковины и не желающая показывать себя никому. Изредка щелка между раковинами чуть приоткрывалась, и тогда начинало казаться, что по нежным, мягким стенкам внутренностей скользит острое лезвие, причиняющее неимоверную боль. Это было нетрудно – держать все в себе, ничего не показывая и улыбаясь людям. Но было совершенно невозможно находиться какое-то время без дела, потому что тогда приходило то, чего я боялась больше всего на свете, приходило осознание того, что его нет. И, возможно, никогда не будет. Я обещала себе забыть Кота, продолжая неосознанно тянуться к нему, словно ничего хорошего больше в жизни и не было, только он. Иногда желание увидеть его доходило до такой абсурдности, что хотелось умереть, лишь бы не испытывать больше этого. Если бы я смогла его забыть, я бы забыла его при первой же возможности. И, почему-то, мне казалось, что именно так он и решил для себя: забыть меня, как только представится возможность. Видимо, она представилась. Моя боль, жалко лелеющая никудышные обрывки того, что я вообще могла чувствовать, вступила в заговор с моей гордостью, которая излишне пафосно решила его ждать. Я противоречила сама себе и прекрасно понимала это. Но позволить себе опустить руки было нельзя, это словно бы означало, что я сдаюсь. И тогда, наверное, я потеряю самое важное, что у меня есть. А было ли оно у меня. Кто знает. Я не знала, я ничего не знала, касаясь его мягких волос и дыша теплом, исходящим от него. Не знала совершенно ничего, кроме одной вещи: такого со мной никогда не было. И, как свойственно думать всякому неожиданно ставшим взрослым человеку со всем этим грёбаным максималистским настроем, мне думалось, что больше никогда не будет.

После дождя обязательно будет радуга. И наступит новый день. И природа улыбнется. Но есть одна проблема: за окном снег.

Ловить снежинки на ладони было забавно. Словно ты вдруг возвращаешься в детство, полное радостных невзгод и переживаний. Словно северный ветер приносит с собой нежные сказки, которые он услышал от далеких и величественных горных вершин.

Кота все не было. Я начала привыкать к этой пустоте внутри.

Почему-то мне казалось, что скоро я его увижу. Будто он совсем рядом: стоит только повернуть за угол, и я увижу смешные ушки и чуть виноватый взгляд изумрудных глаз. В такие моменты я крепко сжимала в руке медальон, который когда-то он мне подарил, грела камень теплом дыхания и улыбалась, как дурочка, в никуда.

Мы всегда чувствуем приближение событий, которые изменят нашу жизнь. Так и я ощущала то, что вскоре должно было произойти. Я писала историю своей судьбы сама, причудливо смешивая краски и ожидая ответного мазка от художника, которому доверила свою душу.

И знала, что осталось совсем немного. Совсем.

Я заглянула за угол, но там никого не было. Тогда я нырнула обратно, глубоко вздохнула и опять выглянула. Кота не было. Действительно. И откуда ему там было взяться, если его там совсем-совсем не было? Ну вот ни капельки не было. Глупо как-то.

Глупо было смотреть в пустой переулок. Смешная собака нелепой окраски дремала у двери подъезда, прямо перед ней прыгал, присаживаясь то на одну лапку, то на другую, жирный голубь.

Вздохнуть, надвигая капюшон на глаза и смотря себе под ноги. Довольно холодно, кончики пальцев покраснели, их было больно сгибать, но я почти не обращала на это внимания. Из кармана выпал медальон. Присесть на корточки, поднимая его за цепочку и пристально вглядываясь в камешек, в котором отражалась чья-то тень.

- Не оборачивайся,- тихий шепот, обволакивающий, кутающий в теплое одеяло.

Глаза словно заледенели, наполнившись невыплаканными слезами, я замерла, не в силах шевельнуться. Не было сил двинуться, не было сил плакать, не было сил… не было сил. На снегу проступили алые пятна, кровь тонкой струйкой стекала по ладони, ногти больно впивались в кожу. Хоть что-то, чтобы не упасть, чтобы остаться в сознании.

- Кот…

- Не оборачивайся,- холодный как январское утро тон.

Сглотнуть. Я не понимала что происходит. Не понимала и понимать не хотела. Так долго не видеть его, так долго не слышать. Так долго ждать, почти потеряв надежду… почему же он так далеко? Почему не разрешит мне повернуться, посмотреть в его глаза, увидеть улыбку? Кот, почему?

- Перестань,- усталый и вымотанный голос, чуть приглушенный, будто ко рту поднесли ладонь,- перестань думать обо мне. Хватит. Достаточно.

Ничего не произошло, ничегошеньки. В первую секунду. Во вторую ёкнуло сердце. А в третью внутри что-то оборвалось, ухнуло вниз и со звоном рассыпалось на тысячи осколков. Как сквозь вату шуршание снега, словно он сделал шаг в сторону.

- Я больше не могу оставаться. Не могу видеться с тобой.

В горле комок, дышать тяжело, на грудную клетку что-то давит. Хочется умереть, чтобы в сердце вошел нож, плотно вошел, быстро, без вскрика. А после – такая блаженная пустота, где нет ничего. Ни жизни, ни его, ни кого бы то ни было. Ни_че_го. Хочется.