–А самое главное – что я могу ей дать? Я же солдат подневольный, разве ей нужен такой, как я? Поверь, Богдан, трудно мне с такой мыслью. Я хочу, чтобы она была счастлива, а я не смогу ее сделать счастливой, и я не смогу уже без нее.

–Дружа мой, ну какая она графиня? Она живет, как простолюдинка.

–Она говорила, что у нее есть родственники в Петербурге, но они даже не знают о ее существовании.

-Ну, вот видишь, живи, пока живешь, люби, пока любится, потом видно будет. Пойдем, кум, спать, завтра рано вставать.

–Подъем, сотня, стройся! – у входа в палатку стоял Семкин и орал опять своим железным голосом. – Бегом стройся, что, как вареные, ходите.

Казаки, скрипя зубами, выбегали строиться. Им сильно не нравилось, что их гоняют, как молодых. Никого, кроме нас, больше не было, значит, Семкин просто тренирует. Гад, нашел время, я думал, правда, что-то случилось. Но майор посмотрел на нас, развернулся и ушел, получая в спину злобные речи.

От казармы по направлению к нам шла Даша. Я поспешил к ней навстречу. Девушка испуганным голосом спросила:

–Что случилось?

–Ничего не случилось, просто издевается, – сказал я, гневно глядя в сторону, куда удалился майор.

–А зачем?

–Потому что сволочь! Он нехороший человек, и, больше чем уверен, он не может писать стихов.

Со стороны палатки я услышал смех, вся сотня смотрела на нас и смеялась.

–Мне надо идти.

–Ты стесняешься меня?

–Нет, Дашенька, просто сейчас будет завтрак, а потом я приду к тебе.

До завтрака еще было время, и казаки решили немного поспать, зашли в палатку и легли. Мне очень не понравилось, что меня обсмеяли, но ругаться с целой сотней бесполезно, и я решил посмеяться над ними, как они надо мной. Подойдя к палатке, я крикнул:

–Подъем, сотня, стройся!

Гаркнул я голосом Семкина.

Казаки суетливо выбегали на плац, быстро строились. Серега Муравьев на выходе из палатки споткнулся и упал, на него рухнуло ещё несколько казаков, получилась куча-мала. Я стоял за палаткой так, чтобы меня не было видно, и наблюдал за их построением. Вдруг совсем рядом я увидел майора. Он подошел с другой стороны, видимо, шел из конюшен.

–А что, казачки, строитесь? Кто велел?

–Вы, ваше благородие, приказали, – произнёс растерянно вахмистр.

–Я?

Семкин удивился, но вслух произнёс:

– Завтракать уже время.

Все казаки стояли в строю, а я не мог найти Богдана, прошел весь строй, но нигде не нашел. Зайдя в палатку, я увидел его лежащим на своем месте.

–А ты что не строишься?

– Кум, я твой голос узнаю из тысячи.

–Лихо я их, да? Не будут надо мной смеяться, мне так перед Дашей было неудобно.

–А ты видел, как они на выходе упали? – Богдан смеялся от души, ему очень понравилось, как я их проучил.

–Ладно, кум, пошли завтракать.

После завтрака все занимались своими делами. Я сходил в конюшню, проведал коня, покатался верхом, попрыгал через ямы. И только потом пошел к Даше. Она уже поджидала меня и, издалека увидев, как я направляюсь к ней, сразу пошла навстречу. Мы отошли от всех злых глаз подальше, чтобы никто не мог нас увидеть. В самом дальнем углу гарнизона, у старой крепости, было безлюдное место. Там находился только караульный на вышке, и то сверху ничего не видел. Мы разговаривали очень долго, не замечая, как проходило время. Даша читала мне стихи, и я удивлялся, как много она их знает наизусть. Я пытался тоже что-то придумать, но не получалось ничего. Стоило мне только придумать пару строк, я хотел придумывать дальше, но что было раньше, я уже забывал. А записывать я стеснялся, так и крутился на двух строчках.

Как-то вечером мы с казаками собрались попеть песни, которые мне они очень нравились своей мелодичностью, у нас совсем не так поют. Очень хорошо пел Данько: напевно, раздольно, с душой. Песни были и шуточные, и про судьбу солдатскую, горемычную. Я тоже спел несколько песен, которые пели наши родители, вот так же собираясь вечером на завалинке. Но меня зачем-то потянуло на стихи.

–Ребята, давайте я прочитаю вам стихи очень известного поэта. Он тоже воевал на Кавказе, и самой большой его мечтой было облегчить страдания простых людей, солдат, казаков. Он вступил в неравный поединок с теми, кто угнетал бедняков, кто делал невыносимой жизнь простых людей. Его зовут… Не успел я закончить, как мне прямо в лицо ударило полено. Из носа потекла кровь. Я вскочил в страшном гневе и был готов убить любого, кто кинул в меня это. Но передо мной стоял Остап, он покрутил у виска пальцем, обжёг меня своим взглядом и, ничего не сказав, прошел мимо. Только кивком головы показал, чтобы я шел за ним. Пройдя за палатку, он круто повернулся, взял меня за грудки.

–Ты, мать твою душу, что, дурак, наделал, ты же не только сам в кандалы попадешь, но и Дашу за собой потянешь.

Его слова прошили меня насквозь.

–Что же делать, Остап? Я не прощу себе, если из-за меня пострадает Дашенька. Но кто может на меня донести? Шунько?

–Нет, он на это не пойдет, не такой он человек. Поверь, у нас здесь хватает подлецов, которые работают на ревизоров. Зато деньги хорошие получают. Если на неделе не появится ревизор, считай – тебе повезло. Ну, а если появится, то прячь Дашу подальше, ее хоть не погуби, если своим длинным языком себя погубил.

–Ты, я смотрю, уже меня похоронил, может, пронесет, а?

–Поверь мне, старому, много я повидал, не пронесет, почитай, вся сотня была, все слышали, как ты с ума сходил. А ревизор этот – такая сволочь … И фамилия у него подходящая: Хряк Онуфрий Онуфриевич, весь жиром заплыл, глаз не видно, сопровождают его всегда четверо отморозков под два метра ростом, такие же жирные и здоровые, как он. Самое любимое их дело – это пытки, пытают они людей не по-людски, а по-зверски. Говорят, учились они этому в Персии, учителя были хорошие, не было у них человека, который бы не заговорил. Я вот что думаю, может, тебе бежать к атаману?

– Нет, не побегу.

–Ты не спеши, подумай, потом поздно будет.

–Скоро война, как вы без меня? А Дашу куда?

–Дурак ты, Коля, тебя на дыбу, а ты рвешься родину спасать. Зачем она тебе, покалеченному?

–Нет, не побегу!

–Смотри сам, ты уже взрослый.

–Остап, у меня к тебе просьба есть. Если что со мной – присмотри за Богданом. Как бы он спасать меня не кинулся, всех тогда я погублю, кто мне мил и дорог.

–Хорошо, друг, сделаю, как надо.

На пятый день после случившегося, к вечеру, я пришел к Даше в казарму, но ее там не оказалось, а поутру приехал ревизор, и сразу меня вызвали к нему. Меня вели к нему под конвоем. Я подумал, что, наверное, полковник вчера спрятал Дашу, он, может быть, узнал, что должен приехать ревизор, и спрятал ее где-то в ауле или в городе. Меня ввели в кабинет, специально подготовленный для пыток. На столе лежали кусачки, молотки, еще какие-то инструменты. Я смотрел на них и думал только про Дашу. За столом сидел очень толстый мужик в зеленом костюме. Казалось, что он вот-вот лопнет на нем. Толстый посмотрел на меня и сказал конвоиру:

–Девку тоже давай.

Конвоиров было трое, и раньше я их не видел. Скорее всего, это те, о которых предупреждал Остап. Значит, приехали вместе с этим толстяком. Один сразу вышел, двое, что остались, привязали меня к стулу, что стоял посреди комнаты и был прибит к полу.

–Ну, расскажи мне стишок, – сказал ревизор.

–Какой стишок?

–Ну, какой ты хотел рассказать казакам?

–Да я просто, ваш бродь, хотел найти сочувствующих, и вам потом сообщить.

–Такие штучки со мной не проходят, эти сказки будешь детям своим рассказывать. Ты еще молодой, лет двадцать на каторге проведешь, потом заведешь семью, детей, если здоровье останется, и вот им расскажешь, они тебе поверят. А мне говори правду, а то мои ребята – мастера на пытки.

Все трое были около двух метров, и такие же толстые, как хозяин. Один из этих здоровяков взял меня за волосы и потянул вверх. Мои волосы трещали, казалось, что он снимет с меня скальп, а он все тянул и тянул. Отпустив волосы, у него в руке осталась целая прядь, он покрутил ею перед моим лицом.