Засопев, Шрам резко обернулся. За его спиной стояли Фосс и Акан.

– Мы приехали. – В тихом голосе Оливера слышался лязг стали. Бывший наемник отпустил плечо арнийца и, с демонстративной небрежностью сняв перчатки, бросил их на столешницу. Его взгляд не отрывался от Шрама.

– Это он. – Рой кивнул в мою сторону.

Арниец покосился на меня, громко выдохнул и рухнул на лавку за соседним свободным столом.

– Эля мне! – по-звериному прорычал он ближайшей подавальщице. – Мяса и бобов!

Акан устроился рядом с ним и принялся что-то негромко втолковывать. Толпа разочарованно загудела. Но представление окончилось, так и не начавшись. Гости «Белой вазы» возвратились к прежним занятиям: к еде, питью да разговорам. Умолкшая было певичка вновь заголосила, всеобщее внимание снова обратилось к похождениям ушлого купца.

– Разумеется, мы компенсируем все убытки и с вызванной стражей тоже договоримся. – Фоссато поставил точку в препирательствах с хозяином постоялого двора. Несколько звонких монет перекочевало в его руки.

– Само собой, обычное дело, – теперь владелец «Белой вазы» согласился с доводами Оливера. – Просто старые знакомцы давно не виделись и на радостях при встрече чуть повздорили.

Еще раз нарочито вздохнув от скудости «компенсации», трактирщик удалился.

– А ты, Николас, чего стоишь? – сказал Фосс, обернувшись в мою сторону.

Я как раз спрятал клинки в ножны. По понятиям, принятым на Крабе, обнаженная в пылу перепалки сталь не должна возвращаться в ножны, не омывшись кровью, и косые взгляды с соседнего столика давали понять, что к этому спору мы еще вернемся. Рано или поздно, но я и не возражал. Джон Шрам не понравился мне с первого взгляда.

– Он из лучших следопытов, которые ходят в Запустение. – Фосс устроился рядом.

– Один такой?

– Нет, не один, есть еще несколько. И почти все из тех, кого можно было найти, пойдут с нами. До конца похода Джон и остальные будут оберегать твою шкуру пуще собственной.

Фосс многозначительно замолчал. До конца похода? А что потом? Потом мы сможем выяснять отношения, сколько вздумается? Либо… Свидетели всегда лишние. Однако и я предпочел промолчать.

Ужин так и прошел. Почти в полной тишине, изредка прерываемой ничего не значащими фразами.

С рассветом мы и десятки других путешественников седлали лошадей. Утро выдалось холодным и ясным. Ничто не напоминало, что на многие лиги вокруг столь опасное Сумеречье – вокруг была та же житейская суета, что и везде.

Покинув северные ворота Первого Приюта, наш караван продолжил путь к столице графства. Рой поведал, что до него еще семь дневных переходов. Первый Приют являлся коронным городком, потому что строился и содержался исключительно из королевской казны. Чтобы защитить путников и торговые караваны от ужасов ночной поры, корона заложила восемь перевалочных пунктов на дороге от гор до столицы Загорья.

Все остальные городки назывались также незатейливо: Второй Приют, Третий, Четвертый… С момента основания они быстро обросли тавернами и постоялыми дворами, налоги которых также шли в королевскую казну. Конечно, стекались сначала в Бранд и во двор генерал-губернатора Загорья. Теперь часть денег непременно осядет в мошне Конрада Дамана, а следовательно, и в моем кошельке. По возвращении из Запустения… Если вернемся… Я навещу дом старого знакомого, вдруг там появятся какие-нибудь новые интересные бумаги, и заодно пополню запас своих монет.

Главный город Арнийского Сумеречья располагался у самой границы с Северной маркой – владениями Огсбургов, чья молодая и быстро растущая империя являлась бельмом на глазу старых монархий Большого Орнора. Пять лет назад Огсбурги отхватили у Леканта владения в Сумеречье и превратились в западных соседей Арнии. С тех пор аппетиты огсбургского императора Карла Первого вроде бы поутихли, благо что Ревентоль держал в Загорье внушительные силы королевских войск и наемников. Но слухи ходили всякие.

Дорога постоянно петляла и шла по многочисленным холмам то вверх, то вниз. Лес вдоль тракта был все так же тщательно вырублен. Сразу за Первым Приютом начали попадаться фермы и деревни горцев. От них веяло прочностью и зажиточностью, но в то же время какой-то вечной тревогой или даже настороженностью. На окнах висели тяжелые, закрывающиеся изнутри деревянные ставни, такие же, как во встретившихся ранее трактирах. Дворы без крыш почти не попадались.

На третий день пути, в полдень, Запустение впервые напомнило о себе, уж для меня, так точно. В трех десятках шагов от развилки дорог тлело пепелище. Рядом, на вбитой в землю палке, висела табличка с надписью на горском наречии.

– Во имя Бога Отца и Бога Сына! Здесь предана очищающему огню ведьма Цирта Лоудон из Верхнего Ручья, – перевел Акан. – Путник, произнеси молитву за спасение ее души и ради надежды на прощение!

Рой слез с коня и принялся читать молитву, мы последовали его примеру. Моя молитва звучала где-то в глубине сознания. Мысли становились все тягостнее: от понимания цели нашего путешествия, от мрачности и дикости окрестных мест, от здешнего мракобесия. От образа отчаявшейся женщины, которую тянет на костер жестокая толпа. Я никогда не жаловался на излишнюю впечатлительность, но почему-то сейчас мне казалось, что ради спасения души сожгли невиновного человека.

Мои спутники закончили молиться. Осенив себя знамением, я вскочил в седло.

– Иногда это необходимо, – чрезвычайно серьезно произнес Акан. Веселый сотоварищ, травивший в дороге анекдоты и забавные истории, куда-то исчез. – Тут с подобным не шутят.

Никто ему не ответил, даже обычно громкоголосый Шрам был погружен в себя.

Скоро наше путешествие стал сопровождать какой-то едва слышный, но запредельно тоскливый вой. Периодически он переходил в захлебывающееся рыдание. То были не волки или какие-нибудь иные звери.

– Ведьмина душа плачет, – сказал Акан.

– Голодная. – Шрам осклабился в мою сторону.

– Ее ведь предали смерти под молитвы о спасении и прощении? – спросил я.

Вой действовал мне на нервы. Неужели это и правда душа сгоревшей женщины? До самого последнего времени хотелось верить, что слухи о Запустении изрядно преувеличены.

– А если не молились? Вдруг забыли? А, вор? – снова оскалился Джон. Он не упускал возможности бросить мне какое-нибудь язвительное замечание, но черту, за которой на Крабе начиналась смертная схватка, более не переходил. То ли им руководило чувство долга перед Антуаном, то ли опасался Фосса, а может, увидел во мне опасного противника. Тоже ведь с Краба!

Я решил не замечать арнийца до конца путешествия. Сначала дело, потом личное. Лучший следопыт изрядно повысит шансы на возвращение из Запустения.

– Почему бы тебе не отправиться в лес? – продолжил Шрам. – Прочтешь молитву и…

– Давай вперед! – грубо перебил его Фосс.

Шрам не посмел перечить, бывший наемник умел заставить уважать себя одним взглядом.

Вой раздался ближе, с противоположной стороны от дороги.

– И все же? – Я непроизвольно проверил наличие в седельных сумках пистолей.

– За ее душу молились, но там проклятые земли, – Акан махнул в сторону севера, – совсем рядом. Посему всегда держи оружие наготове.

– Но и про молитву не забывай, – вставил Оливер. – Это тебе монах говорит, пусть и бывший.

Встревоженными ни Рой, ни Фосс не выглядели. Как и Шрам. На многолюдный тракт нечисть днем не нападала. Впереди и позади нас в обе стороны двигались путники.

К вечеру мы благополучно добрались до Четвертого Приюта.

Следующие дни в дороге казались заурядными. Наш караван мирно шел на север. Тракт становился все оживленнее. К вечеру мы должны были достигнуть столицы Загорья.

Днем Сумеречье выглядело умиротворенным, чего не скажешь о ночи. Мгла, что висела темной стеной над лесом за частоколом, казалась еще мрачнее, чем раньше. Лунный свет не мог пробиться сквозь небо, затянутое тучами.