Разве только, исходя из предположения, возникшего в уме Прентисса, солнце было ближе и было совершенно другим перед 17-ым столетием, когда Ньютон говорил миру, где расположено, и насколько большим должно быть солнце. Но это решение было слишком абсурдно для дальнейшего рассмотрения. Он скорее бы принял свое полное безумие.
Окончательно озадаченный, онтологист погрыз свою нижнюю губу и уставился на сообщение в скрипторе.
В полной абстракции он всматривался в символ "пи" в сообщении скриптора. Там, по крайней мере, было кое-что, что всегда было тем же самым, и будет оставаться навсегда. Он потянулся, чтобы выбить свою трубку в большую круглую пепельницу, стоящую возле скриптора, и приостановился на середине второго замаха. Из своего стола он достал рулетку и приложил ее поперек пепельницы. Десять дюймов. Затем измерил длину окружности. Тридцать один с половиной дюймов. Достаточно хорошо, учитывая обстоятельства. Это был результат, который мог получить любой любопытный школьник.
Он снова обратился к скриптору.
— Запрос математикам. Срочно представьте хронологию развития величины числа «пи». Прентисс.
Ему не пришлось долго ждать.
Директору. Хронология развития числа "пи". Вавилоняне использовали значение 3,00. Аристотель сделал довольно точные физические и теоретические оценки. Архимед первым достиг современного значения, используя теорию пределов.
Там было что-то еще, но это уже не имело значения для Прентисса. Было непостижимо, конечно, что «пи» выросло во время двух тысячелетий, которые отделили вавилонян от Архимеда. И все же, это было невыносимо. Почему они не сделали немного точнее, чем 3,00? Любой ребенок с куском веревочки продемонстрировал бы их ошибку. Бесчисленные поколения мудрых, осторожных халдейских астрономов, измеряя время и позиционируя звезды с такой невероятной точностью, терпели неудачу с веревочкой и числом «пи». Это не имело смысла. И конечно, «пи» не выросло больше, чем вавилонский 360-дневный год превратился в современный 365-дневный год. Оно всегда было таким же самым, сказал он себе. Первобытные люди измеряли не точно, вот и всё. Это должно было быть единственным объяснением.
Он так надеялся.
Он снова сел за свой стол, посмотрел на момент в записную книжку, и написал:
Проверить хронологию силы тяжести — ускорение. Полагаю, что Аристотель был неспособен обнаружить ускорение. Галилей, используя те же самые приборы, включая те же самые грубые водяные часы, обнаружил его. Почему? … Любые сообщения о перемещениях предполагаемой планеты Вулкан с 1914 года, когда Эйнштейн объяснил эксцентриситет орбиты Меркурия относительностью, а не гипотетической солнечной планетой?
... Как мог Оливер Лодж обнаружить эфирный ветер, а Майкельсон нет? Мыслимо ли, что сокращение Лоренца не было физическим фактом до эксперимента Майкельсона?
Как многие химические элементы были предсказаны прежде, чем были обнаружены?
Он рассеянно постучал по клавиатуре несколько раз, затем позвонил научному сотруднику. Он едва успел объяснить, что он хотел узнать, прежде чем он должен увидеть группу Люса.
И он все еще не был уверен, как сюда вписываются крысы.
Глава III
Подвергнутый опасности Мир
* * *
Профессор Люс лаконично завершил своё выступление.
— Хорошо, господа, — сказал он, — я предполагаю, что мы продолжим эту тему в нашей следующей лекции. Мы, кажется, немного переработали; все свободны. О, мистер Прентисс!
Исследователь поднял глаза в подлинном удивлении.
—Да, сэр?
Тонкий пистолет в его плечевой кобуре внезапно почувствовал себя довольно толстым.
Он понял, что решающий момент был близок, что прежде, чем он оставит университетский городок, он будет знать, был ли этот странный человек безопасным физиком, преданным делу всей его жизни и его странному хобби, или был ли он истинной опасностью для человечества. Профессор действовал без изворотов, и это был неожиданный срыв.
— Мистер Прентисс, — продолжил Люс с лекционной кафедры, — могу ли я увидеть вас в моем кабинете до того, как вы уйдете из университета?
— Конечно, — ответил Прентисс. Поскольку группа разошлась, он последовал за сухопарым ученым через дверь, которая привела к небольшому кабинету Люса за лекционным залом.
В дверном проеме он чуть-чуть поколебался; Люс увидел это и сардонически поклонился. – Только после вас, сэр!
Затем высокий профессор указал на стул около своего стола.
— Садитесь, мистер Прентисс.
В течение длительного времени сидящие мужчины изучали друг друга.
Наконец, профессор заговорил.
— Приблизительно пятнадцать лет назад блестящий молодой человек по имени Роджерс написал докторскую диссертацию в венском университете на тему, как он ее назвал …‚ «непроизвольная структура входящего чувства в массе сознательного восприятия».
Прентисс начал искать по карманам свою трубку.
— Вот как?
— Да! Кстати, одну копию диссертации послали в комиссию по стипендиям, которая финансировала его обучение. Все другие копии были реквизированы международным цензорным бюро, которое затребовало копию, направленную в комиссию по стипендиям. Но ее не смогли найти. Она исчезла.
Прентисс сконцентрировался на том, чтобы раскурить свою трубку. Он задавался вопросом, была ли видна слабая дрожь огонька его горящей спички.
Профессор повернулся к своему столу, открыл верхний ящик, и вытащил тонкую брошюру в переплете из черной кожи.
Исследователь выдохнул облако дыма.
Профессор, казалось, не обратил внимания, но открыл обложку и начал читать: — диссертация в частичном выполнении требований на степень доктора философии в венском университете. A. П. Роджерс. Вена, 1957 год. Мужчина закрыл брошюру и глубокомысленно изучал ее, а затем продолжил: — Адам Прентисс Роджерс — владелец мозга, который не был замечен в столетии. Он обнажил богов, а затем исчез.
Прентисс подавил дрожь, встретившись с взглядом непримиримых, глубоко посаженных глаз.
Игра в кошки-мышки была закончена. В некотором смысле, он успокоился.
— Почему вы тогда исчезли, мистер Прентисс — Роджерс? — потребовал Люс. — И почему вы теперь вновь появились?
Исследователь выпустил облако дыма к низкому потолку.
— Чтобы предотвратить людей, таких, как Вы, от внедрения чувств, которые нельзя согласовать с нашей существующей массой сознательного восприятия. Сохранить существующую действительность. Я думаю, это ответ на оба вопроса.
Его собеседник улыбнулся. Смотреть на это было не очень приятно.
— И вы преуспели?
— Я не знаю. Пока, я полагаю.
Изможденный профессор пожал плечами.
— Тогда Вы игнорируете завтра. Я думаю, что вы потерпели неудачу, но я не уверен, конечно, пока я не выполняю эксперимент, который создаст новое восприятие. Он наклонился вперед. — Я перейду к сути, мистер Прентисс - Роджерс. Рядом с вами - и возможно, только за исключением Цензора, я знаю больше о математическом подходе к существующей действительности, чем кто-либо еще в мире. Я могу даже знать такие вещи о ней, которых вы не знаете. На других этапах этой науки я слабоват, потому что я разработал ваши результаты на основании простой логики, а не способности проникновения в суть. И логика, как мы знаем, применима только в неопределенных пределах. Но в разработке практического устройства — фактической машины — для полномасштабного изменения входящего восприятия, я чрезвычайно впереди вас. Вы ведь видели мой аппарат вчера вечером, мистер Прентисс - Роджерс? О, да ладно, не скромничайте.
Прентисс глубоко затянулся своей трубкой.
— Да, я видел его.
— Вы всё там поняли?
— Нет. Там было не всё. По крайней мере, аппарат на столе был не полностью собран. В нем должно быть больше, чем призма Николя и гониометр[6].
— Ах, Вы умница! Да, у меня хватило ума, чтобы не разрешать вам оставаться очень долго – не больше, чем необходимо, чтобы подогреть ваше любопытство. Тогда слушайте! Я предлагаю Вам сотрудничество. Проверьте мои данные и аппарат; взамен вы можете присутствовать, когда я буду выполнять эксперимент. Мы вместе достигнем озарения. Мы будем знать все сущности мироздания. Мы станем богами!