– Доброй ночи, доброй ночи…

Ночь пахнет розами…

И гвоздиками…

Серия зенитных залпов. Голос умолкает; затем начинает громко молиться:

– Помоги нам, Господи! Оставь нас в живых! Ребенка! Ребенка спаси! Он еще даже не успел родиться! Не убивай его! Не убивай нас!

Грохот в доме, кажется, он сейчас развалится. Дверь шкафа на сцене беззвучно открывается. Тишина. Потом опять раздается голос из соседней комнаты:

– Что это? Что это было? Грета! Грета!

Потом снова полная отчаяния колыбельная:

– Завтра утром… если Бог захочет… ты снова проснешься…

Взрывы прекращаются. Из радиоприемника на стуле рядом с кушеткой раздается каркающий голос:

– Внимание! Внимание! Говорит командный пункт Берлина. Налет отбит. Самолеты противника… (Хрип.) Внимание, внимание… Предварительный сигнал отбоя…

Тут мы замечаем Анну. Она лежала в полутьме на постели, спрятав лицо в подушку и не двигаясь. Теперь она оборачивается и выключает радио. Ей примерно двадцать восемь лет, у нее медленные, но гибкие движения, она тот тип женщин, которые, сами того не желая, действуют на мужчин. На ней мужской домашний халат и домашние туфли на низком каблуке. Слышно, как кто-то поднимается по лестнице и кричит:

– Все кончилось, фрау Роде! Что? Нет, у нас все нормально. Это в семнадцатой квартире.

Первый голос что-то говорит. Второй отвечает:

– Да-да, вот только отдышусь вначале…

Да, я уже иду… Да-да…

Стук в дверь. Грета входит сразу, не дожидаясь ответа. Ей приблизительно двадцать четыре года, она симпатична, немного вульгарна, у нее сережки и браслет с большими фальшивыми камнями, одета довольно потрепанно. Она ставит в раковину кастрюлю, откручивает кран, потом замечает открытую дверцу шкафа, закручивает кран, быстро подходит к шкафу и перебирает платья.

Анна (не двигаясь). Да?

Грета (пугается, перестает ощупывать платья, оглядывается). О, вы здесь! Я думала, вы в бомбоубежище. Я только хотела взять немного воды. У нас из крана не течет. Водопровод снова поврежден. Вы были здесь все время?

Анна (неохотно). Да.

Грета. Правда? И ночью во время налета тоже?

Анна. Да.

Грета. Вот это да! Вы – смелая!

Анна (апатично). Смелая…

Грета. Ну, ясно, смелая! Остаться здесь, наверху, не спуститься в подвал! Фрау Роде – совсем другое дело! Она больше не может спускаться по лестнице, ведь ребенок может появиться в любую минуту… Но вы! Или вы устали от такой жизни?

Анна не отвечает.

Грета (болтливо). И в самом деле, есть от чего устать, правда? Вечная стрельба, бомбежки, почти не спишь, и почти нечего есть! Да еще фрау Роде с ребенком, которого она перенашивает уже две недели. Вы слышали?

Анна. Кого?

Грета. Ну, фрау Роде! Она от страха громко поет и молится! А почему вы даже не зашли к ней?

Анна. Зачем?

Грета. Но послушайте! Это утешило бы ее! В вас не очень-то много сочувствия, да? (Во время разговора достала из открытого шкафа чернобурку и теперь прохаживается в ней перед маленьким зеркалом, которое висит рядом с ванной.)

Анна. Если она так нуждается в утешении, вы могли бы остаться с ней, а не бежать в подвал. Вам же за это платят.

Грета. Платят! Несколько марок! Разве это деньги? На них не купишь даже пары чулок. (Рассматривает чулки, которые висят на спинке стула.) А эти еще из настоящего шелка?

Анна (не глядя). Наверное.

Грета. И белье тоже?

Анна. Да.

Грета. И вы их просто так оставляете на стуле! Словно они ничего не стоят.

Анна. А есть разница, шелковое белье на тебе во время бомбежки или нет?

Грета. Ясное дело! Красивые вещи всегда утешают. Это замечаешь, только когда у тебя их больше нет, как вот у меня! Нас разбомбили, и все пропало. А теперь горбись за гроши.

Анна. Многим теперь приходится тяжело.

Грета. Ну да, а другим всегда везет! Им пришлось только отдать несколько комнат в своей квартире, а в остальном… (Завистливо оглядывается.) Все, что душе угодно…

Анна (равнодушно). Всё?

Крики из соседней комнаты:

– Грета! Грета! Где вы?

Грета. Уже иду! Я же не умею летать! (Анне.) А можно мне еще вскипятить воду?

Анна. Конечно. Вы же знаете…

Грета (ставит кастрюлю на спиртовку). Странно, у вас еще почти все работает! И спирта тоже достаточно… Вон, даже коньяк стоит… Связи, да?

Анна. Связи, чтобы вода текла? С кем? С американскими летчиками?

Грета. Как вы заговорили! Лучше будьте поосторожнее! Ведь только вчера «народный суд»…

Слышна сирена – сигнал отбоя воздушной тревоги.

Грета. Ну вот! Еще раз повезло. Кто остался в живых – мучайся дальше! А почему у вас шторы задернуты? Ведь сейчас день? Раздвинуть?

Анна. Мне все равно…

Грета. Ясно. (Раздвигает шторы.) Не понимаю, как вы это выдерживаете – совсем одна тут, наверху, и в темноте.

Анна. Я тоже не понимаю.

Грета (опешила, потом смеется). Странно, что мы все еще не спятили, правда?

Анна. Может, мы уже давно сошли с ума.

Снаружи шум, крики, выстрелы на улице.

Грета (глядя на окно). Что там еще?

Анна (безразлично). Это уже русские?

Грета. Что? Ради Бога! (Выглядывает из окна.) Нет, только несколько эсэсовцев. (Возвращается.) Русские! Как вы это сказали! Словно это пустяки. Вы что, совсем не боитесь?

Анна. Чего?

Грета. Русских! Чего же еще?

Анна. Не знаю. Сегодня столько страхов – уже невозможно отличить один от другого…

Грета (с напором, тоном заядлой сплетницы). Они всего в нескольких километрах. Старик Кёрнер говорит, уже завтра они могут быть здесь. Говорят, они совсем истосковались по женщинам. Тут уж даже старухи не будут в безопасности. Они же все – звери. Азиатские недочеловеки. А тут вы с вашими красивыми вещами! Для них это – хорошая добыча!

Анна молчит.

Грета. Можно? (Примеряет перед зеркалом чернобурку.) Они наверняка или все разорвут, или украдут для своих вонючих русских женщин. Я бы на вашем месте лучше заранее отдала бы что-то людям, которые этого заслуживают.

Анна. Да?

Грета. Конечно. Нас же всех изнасилуют, и все у нас отберут, это точно.

Анна. Почему же вы тогда все еще хотите что-то иметь?

Грета. Я? А кто говорит обо мне? Но я бы сумела все как следует спрятать.

Новые выстрелы. Крики с улицы.

Грета (с лисицей быстро идет к окну). Теперь даже я подумала, что это уже русские! Это заразительно! (Выглядывает.) Ничего особенного – только фельдфебель все еще висит на фонаре. А вы видели, как его вешали?

Анна отрицательно качает головой.

Грета. Они поймали его позавчера утром перед дверью дома. Патруль СС. И сразу повесили. Табличку на шею с надписью «Дезертир» – и готово. Как он их просил! Даже встал на колени! Ну хорошо, его жена больна, но нельзя же из-за этого удирать с фронта. Если бы все солдаты уходили домой, когда им того захочется, что бы это было?

Анна. Мир.

Грета (озадаченно). Что? Ах так! Ну, вы даете! (Снова перед зеркалом.) Это антигосударственное заявление, вы это знаете? За такое можно и головы лишиться. Хорошо, что у нас нет доносчиков!

Анна. Нет? А разве на фельдфебеля не донесли?

Грета. Понятия не имею. Разве что старик Кёрнер. Он старший по дому, от него всего можно ожидать. Знаете, что он у меня спросил сегодня утром? Не хочу ли я с ним переспать! Мол, когда русские придут, мне все равно никуда не деться, и тогда одним больше, одним меньше – уже не важно. Этот старый козел с холодными руками! (Откладывает лисицу и приподнимает чулки.) Если бы иметь хоть одну пару! Можно было бы снова почувствовать себя почти человеком!