Литмир - Электронная Библиотека

- Раз!

- Два! - немедленно ответил Саша, и все уставились на Василия.

Тот долго хмурился, вытягивая по своему обыкновению губы трубочкой. Мише снова захотелось покурить, хотя все вместе только что выходили покурить на улицу. По правилам преферанса, над ходом в игре и торговле не разрешалось думать больше часа. Наконец Вася почесал подбородок и заявил:

- Ребята, вы меня извините, но... мизер.

- Ни у кого нет возражений? - спросил Саша.

- Да какие могут быть возражения? - пожал плечами Шмидт.

- Давай, Рав.

Равиль смачно шлепнул две карты прикупа. Прикуп так себе.

- У нас в институте на лекции, - сообщил Савельев, - один чувак на мизере девять взял. Так-так.

- Эх, знал бы прикуп, не пришлось бы сейчас от армии бегать, - печально изрек банальную истину Василий и взял эти карты.

- Та-акс, значит, та-акс. - Саша пососал кончик ручки, не отрывая глаз от списка карт Василия, который тот сам ему и продиктовал. Всех карт, включая и те, что он сбросит.

Потом Миша с Сашей "лягут", раскроют свои карты, и либо начнется расправа, либо Рябченко ускользнет от нее ужом. Это, конечно, удовольствие играть, когда неизвестны всего две карты. И еще большее удовольствие - сыграть так, чтобы мизерующий попался, чтобы в хитроумно просчитанной комбинации любитель рискнуть Вася Рябченко вдруг неприятно поразился, увидев, что все оставшиеся взятки - его.

Ребята понемногу хмелели, азартно играли и дружно объединялись против того, кто собирался победить. Михаил снова встретился глазами с Катей. Они у нее были темными, цвета хорошего, горячего чая,, которого так жаждет душа утречком после водки -с вечера. Глаза, в теплоте которых так хочется согреться, когда холодно и одиноко. Екатерина вздохнула и передернула плечами, словно сбрасывая докучные объятия.

- Обули Васю, - окая в подражание девушке и домовенку, почти хором сообщили два победителя в мизере. - В хозяйстве убыток.

- Какие же вы мужики жестокие, - заметила Катя. - Но вам еще далеко до отрицательного героя этой книжки.

- Вот этого, что ль, матроса Тельняшкина? - Саша ткнул пальцем в обложку покет-бука серийного дамского романа, где блестящий несминаемый морской офицер-брюнет обнимал прекрасную блондинку во всем розовом. Условием для художников, рисующих обложки для таких неэротических дамских романов, было, чтобы герой обнимал героиню не с целью уложить ее в постель, а с единственной сверхзадачей - понезаметней ощупать одетое тело: куда ж ты, ненаглядная, спрятала ключик от шкатулки с драгоценностями? А она влюбленно глядит ему в глаза снизу вверх, как бы мысленно спрашивая: когда же ты, милый, блин, уйдешь в свое дальнее плавание? Достал уже!

- Нет, ты что? - округлила глаза Екатерина. - Это хороший. Морской лейтенант Джонатан Бердсли, он у своего командира жену отбил. А этот командир оставил лейтенанта...

- Ну чего же тут плохого? - перебил Миша. - Командир оставил лейтенанта. Ушел к юнге. Жена командира его подобрала. Зачем отбивать-то?

-Дураки какие пьяные... Без помощи оставил лейтенанта в опасную минуту.

Время на вокзале тянулось так долго, словно его было неисчерпаемое количество, словно оно относилось к государственному бюджету, из которого черпай . и черпай, а все равно на дне чего-то плещется.

Ребята хмелели, ошибались. Никто практически не выигрывал. Все потихоньку лезли в гору и, по мере способностей, топили товарищей. Как это ни парадоксально - лезть в гору и тонуть одновременно.

А на высокой горе - Ваганьковском холме Москвы, откуда стекает речка Арбат, и речка Знаменка, и ручей Пречистенка, в Министерстве обороны сидел весь в золотых звездах чин и отмерял время этим глупым комбинаторам, резавшимся в карты на ночном Павелецком вокзале. Чину, возможно, тоже хотелось спать, но он бодрствовал согласно приказу и каким-то высшим и гнусным, ему самому толком неведомым целям.

Сам себе все три древнетрагические Парки, он вытягивал, отмерял и отрезал, водя пальцем по крупномасштабной карте. Рябченко, говоришь, Вася? В турпоходы, говоришь, ходил? Разведчиком будешь, следопытом. Вот сюда пойдешь, в Ачхой-Мартан. Вот на этой параллели заляжешь за бел-горюч камень и будешь смотреть в бинокль - сколько у супостата вооружения, бронетехники и личного состава. До ста считать умеешь? Хорошо. Больше тебе не понадобится, потому что тебя убьют. Ты заснешь, мудило, потому что не выспался, подойдет сзади старый чечен Шамиль, скажет: "Э, шайтан-ачхой-мартан, зачем мне этого рыжего в плен брать?" И зарубит тебя старинным кинжалом.

А ты кто? Равилька? Ну тебя я, как татарина, посажу в БТР механиком-водителем. Будешь ехать по дороге - дурной башка высунешь в дырка, туда-сюда дурной башка вертишь, все видишь, кроме собачьей конуры в Гудермесе, где хитрый чечен Шамиль на цепи засел с гранатометом. Он как прищурит карее око, как шарахнет прямо в твоя дурной башка.

Примите, товарищ Кашафутдинов мои соболезнования. От сложной политической обстановки и oт меня лично.

А ты, значит, Савельев? Хотел за компьютером отсидеться? Отсидишься мне. За мешком с песком отсидишься, на блокпосту. Никакой электроники, никакой автоматики, кроме "Калашникова", не получишь. Будешь своими глазками следить, чтоб ни одна муха, ни одна сволочь не проскочила, скажем, возле этой хренотени, Ножай-Юрт называется. Что-то с ножами связано? Вот-вот, особенно за холодным оружием следи. В каждую машину заглядывай. А когда ты нагнешься в очередной багажник, подставясь, как пи-дор неприкрытой бронежилетом частью, тут-то тебя и завалит дерзкий чечен Шамиль из автоматического оружия системы "Дудашников".

Четверо судьбоборцев уже разогрелись, развеселились, про сон забыли. Даже прижимистый Рябченко махнул рукой и добавил в руку Савельева десять тысяч. Тот пошел за новым "Белым орлом". Катя уже тихо спала на лавочке, ласково обняв чей-то толстый рюкзак.

А кто у нас остался? Некий Шмидт? - тем временем почесывал порочную лысину военный у истоков поэтической реки Арбат. - Некий Шмидт. Артист. Ты мне особенно дорог,, потому что твое невыехавшее, некрещеное мясо мне почему-то особенно вкусно. Для тебя мы придумаем что-то особенное. Чтобы водка у тебя в горле комом встала.

Ты поедешь на неокровавленные с 1919 года берега реки Обь. Давно пора окровавить. Там разыграется великая распря между хантами и мансями. Потому что в Хантыйск водку завезут, а в Мансийск забудут. Ханты будут дразнить соседей с берега Оби: у, дураки трезвые! Те обидятся и откроют огонь из обоих стволов. Ты приедешь туда миротворцем, щенок, юнец самоуверенный. И получишь гарпуном с костяным наконечником прямо в горло! И брызнет кровь с высоким содержанием алкоголя! Ох-хо-хо-хо-хо-хо!

"Белый орел" с этикетки смотрел направо, как гордая американская птица, а не направо и налево, как хищный российский приспособленец. Саша весело свернул желтенькую головку, и жидкость приятно забулькала в кружки.

- Мужики, ну мы совсем разошлись, - пробормотал Василий. - Давайте оставим. Всю не будем.

- Конечно! - кивнул Савельев.

- Вась, ну чего тут пить? Сейчас уже скоро электричка. Отоспимся еще.

- Конечно! - снова кивнул Савельев. А ты будешь вдовой, удовлетворенно кивнул высокозвездный чин, бодрствовавший в министерстве. Катерина Зотова, вдова. А? Как звучит!

Вася Рябченко шлепнул королем, который был совершенно не предусмотрен планом Миши, и улыбнулся в редкую бороденку.

- Ну ты говнюк рыжий! - воскликнул Шмидт с досады. - Я тебя убью, - и шлепнул козырным тузом.

Пробило четыре с чем-то. Пятеро беглецов, поеживаясь от утреннего неприятного холода, выпуская из губ едва заметные, точно духовные сущности, облачка углекислого газа, вышли на перрон. Хриплый диктор объявил, что первая электричка - на четыре с чем-то до Ожерелья - отправляется.

- А билеты? - спросила законопослушная Катя.

- Ну мать, ну ты сама представь, - урезонил ее Саша, - ты работаешь контролером. И ты встаешь в четыре утра, чтобы ловить таких придурков?

3
{"b":"62490","o":1}