Детик! Что ты делаешь и что ты думаешь делать? Бесконечно боюсь тебя не застать, а если ты поедешь в Италию, боюсь, что это у меня не выйдет из-за проклятой кражи!
Когда ты получишь это письмо, меня уже в Мехико не будет, очевидно, т. к. я после поездки вглубь поеду прямо на пароход. Поэтому обязательно все, все мне напиши на Парижское полпредство к 1 сентября, чтоб я по приезде уже застал твое письмо. Только не пиши, что ты меня не любишь, пожалуйста. Ужасно скучаю, ничего про вас не зная. Как Оська? Как «Леф»? Как полное собрание?
Детик, шлю стихи и беспокою тебя страшными просьбами:
1) «Открытие Америки» дай «Лефу»
2) «Испанию» дай «Огоньку»
шлю доверенности
3) «Монашек» попробуй «Известиям»
4) «Атлантический океан» — «Прожектору»
или наоборот
5) Все вместе предложи Радио-Росте.
С «Лефа», разумеется, денег не надо брать. С остальных по 1 р. строка, а с Радио-Росты (т. Галицкому) по 2–3 черв<онца> за стих. Эти деньги ужасно прошу тебя (рассчитываю, что будет 45–50 червонцев, если меньше, так меньше) перевесть Андрэ Эльзиному, у которого я занял перед отъездом, и ему надо заплатить к 1 сентября.
Если денег всех не выручишь или вообще ничего не получишь, то, пожалуйста, своих не шли, а только телеграфируй, и я устроюсь каким-нибудь займом.
Спасибо, детик, за телеграммки, они ужасно, ужасно хорошие и лежат на грудях в чудной свиной коже.
Я сейчас не шлю тебе ничего, потому что, во-первых, затеряют, во-вторых, еще не осмотрелся, а в-третьих, хочу везть тебе сам.
Дорогой мой и любимый Котик, целую тебя страшно, страшно. Весь твой со всеми четырьмя лапами
Щен.
Целую Оську в усы.
Целую Эльзку.
Привет Елене Юльевне.
Передай, пожалуйста, маленькое письмо маме моей.
А.А., О.В., Л. В. Маяковским
<Мехико, около 15 июля 1925 г.>
Дорогие мои мамочка, Оличка и Людочка!
Целую вас всех страшно и поздравляю вас со всеми именинами и рождениями, какие за это время подвернутся, а также благодарю вас за поздравление.
Числа 10–15–20 сентября надеюсь быть в Москве. Целую вас всех еще раз.
Ваш мексиканский сын и брат
Вол.
Л. Ю. Брик
<Баку, 20 февраля 1926 г.>
Дорогая и родная моя Кисица!
(Это я сделал из Киса и Лисица.)
Я живу сию минуту в Баку, где и видел (а также и по дороге) много интересного, о чем и спешу тебе написать.
Во-первых, от Краснодара до самого Баку ехал с нами в поезде большой престарелый обезьян. Обезьян сидел в окне и все время жевал. Не дожевавши, часто останавливался и серьезно и долго смотрел на горы, удивленно, безнадежно и грустно, как Левин после проигрыша.
А до этого в Краснодаре было много собачек, про которых я и пишу теперь стих.
В Баку тоже не без зверев. Во-первых, под окном третьего дня пробежали вместе одиннадцать (точно) мирблюдов, бежали прямо на трамвай. Впереди, подняв руки, задом прыгал человек в черкеске, орал им и что-то доказывал — чтоб повернули.
Е́два-е́два отговорил.
А также наискосок ежедневно становится в девять часов хороший ослик с фруктами. Что же касается Регины Федоровны, то ее уже не было, она уехала в Москву.
Я живу весело: чуть что — читаю «Левый марш» и безошибочно отвечаю на вопросы, что такое футуризм и где теперь Давид Бурлюк.
Счастливый Ося, и он живет полной, красивой жизнью: я читал про его выступление в Доме союзов, а также дышащую гневом статью о киноплакате в «Советском экране».
Целуй его очень. В телеграммах я его не целую, потому что телеграммы срочные, могут прийти ночью, а я не хочу его беспокоить ночью по пустякам.
Во вторник или среду утром еду Тифлис и, отчитав, поскорее в Москву. Надоело — масса бестолковщины. Устроители — молодые. Между чтениями огромные интервалы, и ни одна лекция не согласована с удобными поездами. Поэтому, вместо международных, езжу, положив под голову шаблонное, с клещами звезд огромное ухо. Уже и без клещей было б удобнее, но вычесывать клещи лень, тем более из 20 000 экземпляров.
Здесь весна. На улицах продают мимозы. Можно ходить без пальто, но тогда очень холодно. Налево от меня какая-то уличка, на ней парикмахерская «Аэлита», тут же все по-тюркски, но выглядит страшно иностранно, т. к. теперь латинский алфавит: аптека и сейчас же по-ихнему — «Aptiq», а вместо воскресенья вообще пятница. Направо от меня Каспийское море, в которое ежедневно впадает Волга, а выпадать ей неоткуда, т. к. это море — озеро и положенье его безвыходное.
Дорогой Солник, очень тебя жалею, что тебе одной возиться с квартирой, и завидую, потому что с этим повозиться интересно.
Я по тебе, родненький, очень соскучился. Каждому надо, чтоб у него был человек, а у меня такой человек ты. Правда.
Целую тебя обеими губами, причем каждой из них бесконечное количество раз.
Весь твой Счен 1-ый (Азербайджанский).
Л. Ю. Брик
<Париж, 7 мая 1927 г.>
Мой изумительный, дорогой и любимый Лилик.
Как только я ввалился в «Истрию», сейчас же принесли твое письмо — даже не успел снять шляпу. Я дико обрадовался и уже дальнейшую жизнь вел сообразно твоим начертаниям — заботился об Эльзе, думал о машине и т. д. и т. д.
Жизнь моя совсем противная и надоедная невероятно. Я все делаю, чтоб максимально сократить сроки пребывания в этих хреновых заграницах.
Сегодня у меня большой вечер в Париже. Зайдет Флаксерман (он здесь по разным авто-аэроделам). Пообедаем и пойдем читать. Девятого еду Берлин (на восьмое не было билетов), десятого читаю в Берлине и оттуда в Москву через Варшаву (пока не дают визы — только транзитную).
В Праге отмахал всю руку, столько понадписывал своих книг. Автографы — чехословацкая мания, вроде сбора марок. Чехи встречали замечательно, был большущий вечер, рассчитанный на тысячу человек, — продали все билеты и потом стали продавать билетные корешки, продали половину их, а потом просто люди уходили за нехваткой места.
Заведующему госиздатом А. Б. Халатову
<Москва, 15 марта 1928 г.>
Тов. Халатову
Государственное издательство
Уважаемый товарищ!
Вынужден обратить Ваше внимание на бесконечную и недопустимую волокиту в деле издания моего собрания сочинений.
По договору за № 7582 (1925) мною было продано Гизу собрание сочинений в пяти томах (том VI приобретен дополнительным договором).
Срок издания 1½ года назад.
По просьбе Гиза мной было подписано «дополнительное соглашение к договору № 7582».
Привожу два пункта договора:
§ 6. Госиздат обязуется издать V том и I полного собрания сочинений В. Маяковского не позднее 1-го марта 1927 года.
§ 7. В изменении § 9 договора между Госиздатом и В. Маяковским за № 7582 Госиздат обязуется полное собрание сочинений последнего сдать в производство не позднее 1-го января 1928 года.
Таким образом срок § 6 истек год тому назад, § 7 — три месяца назад, а договор Госиздатом вновь не выполнен.
Один разрозненный V том издан, очевидно, в насмешку, специально для срыва продажи книги, так как «собрание сочинений» при дорогой сравнительно цене покупают главным образом библиотека и подписчик, а разрозненные тома библиотеке ни к чему, да и подписку на них объявить нельзя. Конечно, бережется покупать такие книги и индивидуальный покупатель.
Относя все эти, мягко выражаясь, «недоразумения» к прошлому времени, делаю еще одну попытку урегулировать наши взаимоотношения и прошу:
1. Срочно сдать в производство все тома моего полного собрания сочинений, фиксируя окончательный, твердый срок выпуска книг.
2. Объявить подписку на «собрание», дав мне возможность агитировать за книгу и собирать подписчиков на своих многочисленных московских и провинциальных выступлениях.
Необходимо добавить, что оплата сочинений чрезвычайно низка. 1) 200 рублей, т. е. ниже цены листа прозы, за лист стихов, 2) полистное исчисление 750 строк на лист, тогда как обычный стихотворный лист оплачивается из расчета 450 строк. Я сознательно шел на эти условия, рассчитывая дешевле и скорее получить «Собрание сочинений», необходимое и моему читателю, и мне для дальнейшей работы. При таком отношении к изданию моих книг мой расчет теряет всякие основания.
