- Что это? Как ты это назвал? - спросил юношу Стефан.
Тот молча растирал глину кончиком большого пальца. Из угла отозвался санитар, Юзеф-старший: больные обязаны отвечать докторам.
- Отвечай сейчас же, раз господин доктор спрашивает, - напомнил он, тяжело шагнув к юноше.
Юзеф не обходил больных стороной, это они уступали ему дорогу. Парень не шелохнулся.
- Я знаю, что ты можешь. Говори сейчас же, а не то эту твою куклу!.. Он замахнулся, будто собираясь сбросить фигуру. Парень опять не шелохнулся.
- Ну-ну, - смутившись, вмешался Стефан, - не надо. Вы бы, Юзеф, сходили в дежурку и принесли бы поднос со шприцами и две ампулки скофеталя, сестра вам даст.
Ему хотелось как-то вознаградить паренька за унижение.
- Знаешь, очень красиво, - сказал Стефан, - очень красиво и странно.
Больной ссутулился, волосы прилипли к его вспотевшему лбу, под нижней губой разрасталась какая-то тень - тень презрения.
- Я этого не понимаю, но, может, когда-нибудь ты мне растолкуешь? сказал Стефан, забыв о психиатрии.
Парень тупо уставился на перемазанные глиной пальцы.
Совсем растерявшись, Стефан неожиданно для себя самым обыденным образом протянул юноше руку.
Тот вроде бы испугался: отдернул ладонь и отступил за столик. Стефан смущенно посмотрел по сторонам - нет ли кого, кроме больных, в палате. Но тут парень стремительно и неловко перегнулся через столик, едва не свалив скульптуру, и схватил руку Тшинецкого. Не пожав, отпустил, словно его обожгло. Потом повернулся к фигурке, уже не обращая на врача внимания.
Наутро Юзеф сообщил зашедшему в палату Стефану:
- Эта глина, господин доктор, знаете, как называется?
- Что? Ах да! Ну? Ну?
- Ангел-душитель.
- Как?
Юзеф повторил.
- Любопытно, - протянул Стефан.
- Чего уж тут любопытного. Он, подлец, кусается. - Юзеф показал красные отметины на своей огромной ручище.
Стефан удивился, он ведь знал обо всех испытанных приемах санитаров: лучше сломать больному руку, чем дать ему себя поцарапать, - таков был их девиз. Малый, вероятно, порядочно "навыкобенивал". Но видно, и получил сполна. Хотя санитаров тысячи раз учили и предупреждали, они тайком, когда врачи не видели, брали реванш и пациента, который им докучал, били мстительно, наверняка, по-мужицки, как побольнее, с умом. Колошматили через одеяло или в ванной, чтобы следов не оставалось. Стефан об этой знал и хотел строго-настрого запретить избивать паренька, но не мог: официально побои запрещены, а вмешиваться в "способы" санитаров было не в его власти.
- Видите ли... этот парень...
- С этим ангелом, что ли?
- Да... так вы... присматривайте за ним, чтобы никакой ему обиды...
Юзеф оскорбился. Он за всеми присматривает. Тогда Стефан вытащил из кармана кулак; в нем была зажата бумажка в пятьдесят злотых. Юзеф помягчал. Он понимает. Он и раньше присматривал, но теперь-то уж как за родным...
Они стояли в дверях палаты. Вокруг ходили больные, но все было так, будто они в полном одиночестве. Пока Юзеф незаметно прятал сложенную купюру, Стефан, задохнувшись от собственной решимости, изменившимся голосом проговорил:
- А вы, Юзеф, случайно не знаете, что стало с тем - ну, которого немцы прошлой ночью арестовали?.. Вы знаете...
Взгляды их встретились. У Стефана сердце готово было выскочить из груди. А Юзеф, казалось, еще ждал чего-то. В глазах промелькнула искорка любопытства, тут же затушенная ухмылкой ревностного служаки.
- Это который без уха, что на электричестве работает, Вох? Вы его знаете, господин доктор?
- Знал, - сказал Стефан, чувствуя, что отдает себя в его руки. Разговор этот отнял у него столько сил, что даже голова закружилась.
Глуповато-хитрая физиономия Юзефа расплывалась все более откровенной, все более слащавой ухмылкой. Его воловьи глаза округлились.
- Вы, господин доктор, его знали? Говорят, сам он этого в той яме при электричестве не держал, это крестник его, Антек. Ну, кто его знает? Ох, уж и конбинатор был, конбинатор! - повторил он, будто любуясь этим словом. - С немцами пил, делишки с ними разные обделывал, уж с _человеком_ и слова сказать не хотел, такой _важный_! Думал, купил он немца-то, а немец хитрый, пришел ночью и, как курицу, схватил! Сегодня на машине туда с Овсяного приезжали, два раза туда-обратно мотались - столько _этого_ было! Под щебенкой все запрятано, в ящиках запаковано, что тебе товар!
- Вы, Юзеф, видели?
- Сам не видал. Где там? Люди видали. И видали, и ведали, а Вох с этим _не считался_. Ума палата! Ну, вот тебе и конбинатор.
- А с ним что?
- Почем я знаю? Вы рудзянский карьер знаете? Где раньше пруд был? Как вдоль дороги идти - через лес и направо... Там суют лопату в руки - яму копать, и над этой ямой ставят. Потом мужика на дороге изловят, чтобы, значит; закопал. Сами, вишь, _не мараются_...
Стефан, хотя и догадывался о чем-то подобном, больше того - уверен был, что иначе и не могло быть, ощутил такую ярость, такую ненависть к Юзефу, что пришлось прикрыть глаза.
- А те? - глухо спросил он.
- Пощчики, что ли? Камень в воду. Ничего неизвестно. Наверное, к лесным подались. И куда это такому старому по болотам-колдобинам корячиться? Все от того, что пригляду не было, да от глупости. Ихнее, что ли, дело-то эта амуниция, или как там ее? - понизив голос, закончил Юзеф.
Стефан кивнул, резко повернулся и пошел к себе. Осторожно вытряхнул на ладонь таблетку люминала, затем, подумав, еще одну, проглотил обе, запив водой, и как был в белом халате, наброшенном на ночное белье, повалился на кровать.
Поздним вечером из глубокого сна его вырвал стук: с телеграммой в руках Юзеф барабанил в дверь. Тетка Скочинская сообщала, что отец тяжело заболел. Звала срочно приехать.
Стефан попросил Сташека подежурить в его отделении и без труда получил у Паенчковского отпуск на несколько дней.
- Все еще уладится, - покашливая, тряс руку Тшинецкому адъюнкт, - а поскольку вы уж туда едете, может, разузнаете, как там немцы?
- Простите?
- Осмотритесь там, что слышно... Такие дурные вести оттуда доходят...
- Что вы имеете в виду, господин адъюнкт?
- Э-э, да ничего особенного, ничего особенного, коллега.
Когда Стефан зашел к Секуловскому - вроде как попрощаться, - поэт был поглощен писанием: волосы всклокочены, казалось, они источают электричество. Зрачки подергивались; это означало, что он все глубже уходит в себя. Его громкий, металлического оттенка голос гремел на весь коридор; входя в комнату, Стефан услышал: