Статья: зоопарк, собаки, обезьяны, куры — воспоминания о ночах разрушения.
18.07.<1952. Берлин> пятница
Вчера Игель, из «Мали & Игель». Хотела, вероятно, денег; дал ей немного. То же самое с Катрин Венерт (жена докторра Энгельгардта), не хватает зубов, вспоминали прежние времена, знает лучшие рестораны, заявила, что не переносит жирное из-за пережитого голода (долгого). С П. и Фел. фон Р. в «Саравине». Официант Мартиус, киноактер, приветствовал меня, я напомнил ему о Шпайере, когда он (Мартиус) экранизировал книгу Шпайера*. (Я тогда несколько свел с ума Шарлотту*.) Он играл официанта в фильме.
Фел: «Заключенные в тюрьме могли во время воздушных налетов договариваться друг с другом; ставили директору что-то вроде ультиматума — он выпускал их. Половина из них спасалась». (Говорили, что бессмысленно их убивать, — тогда его за это придется убить.)
Муж и жена, которые были в разных концлагерях, ничего не знали друг о друге, скитались в поисках квартиры в Берлине (после войны); не могли найти друг друга, потом она нашла его у его родителей в Гюстрове. Он искал эсэсовца, который пытал его жену, — тот был уже на службе в советской зоне. Жена рассказывала о пытках (он даже пытал ее сына у нее на глазах — сын потом умер), муж решает найти убийцу. Переходит границу, делает это. Возвращается. Жена говорит: «Не надо больше крови». Он снова занимается убийством — надо их всех уничтожить. Жена: «Можно ли после всех этих убийств?..» Он: «Там растет трава. Вчера он ее вытоптал. Дерево срублено — растет новое. Мы должны убивать друг друга, мы унаследовали эту привилегию от животных, поэтому человек более жесток, чем сам это может вынести. Будем мы в сомнении, тупо, безучастно жить — тогда лучше убивать. Но можно еще что-то делать. Помогать. Объяснять. Возвращаться. Для пошлого счастья мы уже больше не созданы. Идти на Берлин, ближе к восточному сектору, работать против тирании».
Моя сестра: в госпитале Святой Марии тяжелые больные лежали всегда в подвале; лучше защищены при воздушных налетах. Потом была атака. Сорок человек сгорели в находящейся рядом школе.
Горничная: родственники и сегодня приносят цветы к руинам, под которыми лежат их родные.
Последние десять дней в подвале, воды нет; ночью мужчины приносили воду из пруда для воздушной защиты — вода с газом, серой, сажей, — процеживали через полотенца, кипятили на спиртовых горелках или пили так.
Затмение солнца сквозь дым, пыль и т. п.
Еще сегодня: пыль от развалин, материала и т. д.
Вначале полкило мяса на одного в неделю, потом вполовину меньше. Больше для детей и тех, кто на тяжелой работе. Тотальная мобилизация на работу при тотальной войне около 1943 года.
Наконец, штурмовики.
Моя сестра: люди, которые приходили в бункер, прыгали на других у дверей. Бункер: два ряда скамеек, между ними проход, чуть выше роста человека.
Налеты на Берлин почти всегда ночью. Прожектора, чтобы откапывать мертвых, засыпанных. «Копать дальше!» Специальные команды для этого.
21.07.<1952. Берлин>
18-го с П. в «Толстом Генрихе» ели сосиски. Назад шли через город пешком.
19-го вечером у Штеклера. Тиль и Фел. Р. расспрашивали о деталях. Ламетта — ленты из фольги на деревьях, сброшенные с самолетов, чтобы вызывать радиопомехи. Позже у Рези. Телефоны на столах, пневмопочта, фонтаны. В первый раз ресторан полон.
Воскресенье с П. (+) Около шести вечера ужинали у Штеклера. На такси через город. Будапештская улица. Берег Лютцофа; Тиргартенштрассе полностью разрушена; от сада Тиргартена ничего не осталось, только то тут, то там высокое дерево. Вагнер, одинокий, бронзовый, застывший, сидит на Тиргартенштрассе; Шарлоттенбургское шоссе, словно по древесному питомнику едем, а не по лесу; Колонна победы перемещена. Все это под мрачным, облачным, сквозящим небом, на западе серо-золотой закат, армагеддон. Русский памятник в честь погибших. От его ступеней, мимо молодых деревьев, повсюду разбросаны в тусклом белом свете руин; мрачные обрубки на горизонте; белые высокие руины, как на картине Утрилло; справа почти не разрушенные колонны победы из прошлого; слева поврежденные Бранденбургские ворота с красным флагом Советов; прямо впереди на горизонте радиобашня, последняя, возможно, когда-то связь зашнурованного города. Грозовые облака, полные угрозы; позади памятника погибшим дикий солнечный закат — известковый свет на высоких руинах.
К Бранденбургским воротам. Мокрые от дождя улицы, пустота (швейцарское представительство).
Едем обратно. Вышли на Зексишештрассе, 61*. Осмотрелись. Не так много разрушено. Виттельбахерштрассе, 5*. Дом рядом снесен. Крыша вверху разрушена. Насмотрелись. К отелю «Маджестик»*. Разрушен. Только часть осталась, где были мои комнаты. Остаток сада. Садовый вход к моим апартаментам теперь вход в некую «Ред Милл». Что-то усталое, вроде кафе, на стенах рисунки из 1920-х, черные, с позолотой, лесбиянки, кавалеры в накидках и фраках, садистки в высоких сапогах с хлыстами — но внутри затхлость клуба для игры в бридж, от 10 до 12 персон, играют в карты, буржуазно, с безысходностью стареющих провожатых воскресного времени. Вот что-то такое, где были мои апартаменты.
Обратно пешком с П. Было неплохо увидеть это еще раз. Этим завершается некий цикл.
Сегодня с П. гулял по улицам. Покупали вещи, заходили в аптеку и т. п. Беззаботность, сияющая. В аэропорт. Она летела в Париж. Забыл, она хотела попробовать тартар с пивом.
У Лотты Пройс. Несколько мучительный час. Она больше не пыталась поцеловать меня. Хорошо бы уже никогда больше не встречаться.
25.07.<1952. Мюнхен>
Немецкая народная мудрость: кто все еще не умер, сам виноват, бомб упало больше чем достаточно.
Когда при денежной реформе каждый начинал с так называемыми двадцатью марками на голову — им название «грушевые гроши».
Позавчера Ландсхофф и др. Витч* пополудни, вечером Цандер с женой, Деш, Мундт с женщинами; ужинали на площади перед «Кружкой», потом подошел Хайнц, с Цандером и его женой оставались дольше. Они стали графологами. Первая жена, Эдда, умерла в 1945 году от рака. Я так часто наблюдал, что для безропотного буржуазного поведения мертвые — это уже что-то больше неизменяющееся, подспудное и непроявляющееся, которое, собственно, снова заставляет стремиться к тому, что потеряно, но только без изменения.
Вчера обедал с Цандером. Есть что-то напыщенное в этой безропотной, но не желающей признать себя таковой жизни.
В половине пятого Деш. В открытой машине по Мюнхену, потом Нимфенбург, где находится издательство. Там Пливье, Кестнер, Х. В. Рихтер, Кадес, Кирс и др. Просидели пару часов. Замечательно, какая реакция у них была на дозу свежего воздуха, — все чересчур серьезны и в то же время несколько безнадежны или разочарованы.
Вечером с Беатой ф. Моло и Сибиллой Шмитц; лесбиянки, скучные с первого же часа, буржуазные-небуржуазные. Хорошо поужинали в «Вальтершпиле». Раки, оленина. Пили «Шамбертин-Музиньи» 1937 года, большая бутылка. Потом Курт фон Моло. Еще «У Хайнца»*. Берлинские истории. Анекдоты. Снова в заключение: нечто законченное, уже не развивающееся, обозрение жизни, которая так и дальше должна продолжаться, но в которой уже заглох внутренний мотор; крылья еще трепещут, гонят ветер, но полета уже не получается. Удовлетворенная, напряженная, наполненная внешним, но внутри страх, со стремлением удержать неудержимое, тихая смерть души, покорность, которая была в начале всего.
Деш, Эмиль Людвиг из издателей, перелетная птица, поверхностный и гармоничный, с понятием дела и легким идеализмом; быть может, еще Сибилла Шм., которая несколько более подвижна, что, впрочем, у актеров означает иное, нежели просто актерство; оба не отягощены чем-то внутренним.
