Я лег спать уставший. Сегодня был очень раздражен неожиданно для себя. По поводу безвкусицы этой жабы. Истрия с Максвеллом-Кауардом. Рассказала мне не без умысла. Какая грубость: «Ты хочешь трахаться?» (Прекрасно, если тогда был бы я…)

Немного поговорил с Дорис об этом. Ее реакция была неожиданной. Она сказала: «Это выглядит как история из книжки». Для ее реалистического рассудка все это имеет другие оттенки. Вопросы о женитьбе, содержании, отношениях, когда один не заботится о другом и даже не имеет на это права и т. д. Только факты. Отношения не имеют значения. Надо поподробнее поговорить с ней на эту тему. Интересно. Взгляды, с которыми иначе нет возможности познакомиться. Сам не придумаешь. Только если расскажут.

08.01.<1950. Нью-Йорк>

Не работал. Хотел. Устал. Без причин. Главное, что я слишком много сплю. Снова вижу сны. Часто в полусне, на границе, скользя, почти бодрствуя и в то же время во сне.

Холодно. Сияющая ясность. Размышления. Любовник Беттины* явился с букетом гвоздик и объяснениями. Она продолжала его ругать, объяснила почему, и спала с ним. Соль земли.

15.01.<1950. Нью-Йорк> воскресенье

Работал* мало; но первые восемь глав на время отложил. Начал девятого. Читал газеты, журналы. Делал все по привычке, чтобы отлынивать от работы.

Поздно вечером кое-что из писем Гете. Иной мир. В Америке приходится больше прилагать усилий, чтобы иметь основу, нежели в Европе. За то, что там само собой разумеется, тут приходится бороться.

Хочу написать пьесу. Очень ясное утро сегодня, позже облака. Радио, ВКХР, играют пятый фортепианный концерт Бетховена. Перед этим перелистал несколько фунтов газет.

Разочарование в политике.

Национализм в любой форме (будь то американец или добрый немец) — это фашизм. Есть только один исходный пункт: человек.

Будущее коммунизма: по сравнению с просчетами западных демократий, правительств, капитала и т. д. имеет огромные преимущества; надо делать все для этого, в то время как они работают против. Единственные, кто до сих пор успешно мешают мировой революции: Сталин и Политбюро. Делают все, чтобы доказать: коммунизм в их представлении хуже, чем все остальное.

Демократии, которые так «находчивы»: Англия, признающая красный Китай, чтобы спасти торговлю, Гонконг и т. п., — не видят, что это не помогает. Одной почти религиозной идее следует противопоставить другую великую идею (интеграцию, права человека). Никакой политической разумности. Никаких Трумэнов, Ачесонов*. Никаких попыток раздобыть деньги для американского большого капитала.

15.02.<1950. Нью-Йорк>

Вчера Наташа не позвонила. Не стоило ожидать, учитывая ее настроение. Я позвонил ей после обеда. Она оказалась занята, разбирала письма. Прочитал в газетах, что был день святого Валентина. Послал ей цветы, сирень, фотографии такс, отдельное письмо ее собаке, с легким (не такое уж легкое) чувством вины*. Бог любит великодушных сумасшедших больше, чем совершенных мужланов. Ответа не получил. Естественно. Ее чувство юмора (которое, как она утверждает, у нее есть, я же сомневаюсь) не столь совершенно. Кроме того, что за наглость — молчать две недели, надо за это ответить.

Когда я сказал, что удивлен ее словам «Ты испортил мне вечер», реакцией на мой поступок после долгого молчания, она заявила, что у меня нет чувства юмора, это якобы была «подсказка, переброшенный мост» — попытка помириться. Ничего такого не было прежде. Только несдержанный гнев.

Как при одном нажатии вдруг открывается замок, так вдруг все выясняется при упоминании о чувстве вины. Все возникает из смущения. Обвинения, обиды, все прочее: эгоцентричность до уродливости. При этом она верит, что более гуманна, дружелюбна, чем остальные.

Когда я остановлюсь? Лучшая модель поведения: уступать, уступать или блефовать до конца, тогда она придет и на следующий же день отомстит за то, что вынуждена была прийти.

Если бы моя книга* была закончена! Она мешает и мешает ей. Я хотел бы как можно меньше помех.

Только все больше увязаешь в этом. Больше расстройства с тех пор, как я ее увидел. Делаю все больше глупостей.

16.04.<1950. Нью-Йорк> воскресенье

Вчера днем звонок Н. Я сказал ей, что могу вечером зайти за ней. У меня нет желания готовить. Послал ей после этого распустившиеся цветы плодовых деревьев. Все, чтобы пробудить чувство непринужденности. (Глупец!) Взял ее с собой. Павильон. Она заявила, что в четыре часа у нее была глубокая депрессия. Вынужденный разговор. О космических коллизиях. Эйнштейн, теории, философствование, работа, эссенциализм. Мало к этому добавила. Была очень оживлена за столом с Кордой и Нино Ло Савьо. Потом поехали к ней. Натянутые разговоры. Когда я заметил, что мне бы не хотелось мешать ей, если она хочет быть с кем-то, она заявила: «Нет, нет, ты должен жить своей жизнью». Страх перед ответственностью. Перед этим сказала, что может сама нести свое одиночество и знает, что и я смогу это выдержать. Опять все то же самое. Прогнать. Как-то, когда я сказал, что доверяю ей и, если у нее будет что сообщить мне, она это сделает. Она спросила: «Ты думаешь, что я влюблена?» Я: «Я ничего не думаю». Позже, когда заявил, будто она сделала так, чтобы я снова начал испытывать чувства, причем более глубоко, чем когда-либо мог подумать, она заметила: «Если бы не я, то была бы другая». Из ее слов следовало, будто она не хотела считать себя причастной к моему развитию. Я решил, что все кроется в случайности. Как могла бы обернуться жизнь человека, если бы он лет тридцать назад не выпил бы где-нибудь бокал пива, — этот вопрос остается и останется нерешенным. Если бы кто-то тем не менее захотел пройти по тому же кругу или по совершенно другому — то могло бы сложиться и так, что она оказалась бы для меня слишком плохой, а мне без нее было бы намного лучше и т. д. С этим она тоже не могла согласиться.

Я ушел. Хотел позвонить ей. Я позвонил. У нее поднялась температура. Вытирает пот с лица. Может быть. Странно, что не очень хочется в это верить.

Она позвонила сегодня днем. Я послал ей фиолетовые гладиолусы. Она позвонила — впервые, насколько я ее помню, чтобы поблагодарить.

С Беттиной вокруг бассейна. Солнце. Все почки вдруг вздулись. Зелено-желтый аромат. Домой. Сон. Проснулся со страхом в сердце: этого не может, не может, не может быть — одиночество без нее, кто же тогда будет со мной. Поднялся, мировое одиночество, вышел, выпил кофе, успокоился.

Она позвонила вечером. Не буду ли я свободен завтра вечером. Нет. Пауза. Она хочет завтра вечером встретиться с Ники или с Антонио; я скорее останусь дома. Я: «Должен ли тебя накормить?» — «Нет, нет, нет. Я вовсе не голодна». Позвонит завтра.

Я сижу, естественно, здесь, так ли это? Или к ней должен прийти врач*? Как я ненавижу ее: «Нет, нет, нет». Хорошо, не будь на подхвате! Вспомни о Пуме! Тогда все время ты был к ее услугам, и это ни к чему не привело.

Когда она говорила что-то подобное: помогать людям и т. д. Поговорка: муж, который спешит перевязать палец соседу, довольный своим поступком, не замечает, что рядом с ним жена истекает кровью. Чтобы не было такого.

21.04.<1950. Нью-Йорк>

Вчера вечером не работал. Читал. В постели. Безутешность не-позволения-себе-выйти-из-дома. Понимание: если фокус удаляется, не остается ничего другого, как его регулировать. Это значит, что нужно установить по-новому. Никто этого не хочет. Но сама мысль о том, что предстоит еще шесть месяцев с Н., невыносима. Невыносима и за последние годы мысль, что больше ничего не поможет; желание разрушать присуще ей, что она и сделала. Собирает черные камни. Но не белые. Полностью признать безнадежность — надежда и желания сильны как никогда.