В шесть часов вечера в «Свайенти» на коктейле. Ужин с Эльзи Мендль. Последняя бутылка коньяка от Чарлза*. Принес им бутылку водки. Обратно на машине, которая наконец оказалась свободной. Перед отелем милая Джун Винсент и Билли Гольдшмидт-Ротшильд. Взял обоих в «Мокамбо». На прощание выпили шампанского. Встретил Хеди Ламарр и Джона Лодера. Долго сидели и болтали. Билли Г. Р. доставил меня домой. Перед отелем две девушки и мужчина. Ждали такси. Я предложил подвести их. Мужчина не был знаком с девушками. Одна из них простужена, замерзла. Собирались в турецкую баню. Предлагали мне тоже пойти с ними. Есть такое ночью. Ла Синега. Было действительно открыто. Голубой швейцарец-массажист из Роршаха. Девушки потащили меня тоже в парную. Пошел. Пар. Вдвоем делали массаж. Я читал швейцарские газеты. Отвез их домой. Последняя позвала меня к себе, пить с ней коньяк. Я оплатил массаж — хотела взять реванш. Пошел. Она захотела. Я дал ей последние двадцать долларов и отказался. Пусть поймет, что не все должно преследовать цель, но и не очень этому доверяет. Она спросила, не останусь ли я, если она не возьмет эти деньги. Как это ее задело. Остался в итоге. Около восьми часов в отель. Роза собирает мои вещи. Чемоданы готовы. Вечером ужинал с Луизой Райнер. Перед этим в последний раз у Верфелей. Он все еще в постели.
На следующее утро упаковал остальное. В двенадцать часов с Клементом на вокзал. Чиф. С Эрихом Г. Ротшильдом. Играл в поезде в джин-рамми. Выиграл тридцать восемь долларов. Он с жутким насморком. Ландшафт, золотой, красный. Осень, грусть, лес, родина, чужбина. В спешке пара минут пересадка в Чикаго. Утром одиннадцатого около одиннадцати часов в Нью-Йорке. Петер у поезда. Кейпхарт в апартаментах. Симпатично, но спальня выходит на школьный двор. Только сейчас заметил.
Вечером Наташа. Неохотно. Посидели. Поужинали. Почти без мыслей. Несколько удивленно и отчужденно. Вечером была Сандра. Хотела прийти ночью. Солгал, что мне нужно поужинать с налоговым экспертом. Поздно ночью позвонила. Она слышала, что я приехал на день раньше и ужинал с Пат Майлес. Не пришла. Позвонила вчера днем. Пришла вечером. После обеда Наташа. (Как все дальше пойдет, Бог знает!) С Сандрой ужинал здесь. Голая под покрывалом из викуньи. Распивали бутылку виски до шести утра. Она все еще спит, четыре часа пополудни. Забавный эпизод: я не мог днем выйти из спальни. Прилип к дверной краске. Хотел, чтобы меня освободили.
06.11.<1943. Нью-Йорк> суббота
Третьего вечером ужинал у Джоржа Куэваса. В театр. Мэри Мартин. Дерьмо. Но распродано, как и все на Бродвее. Война. Позже в «Вальдорф». Милая танцовщица Милада.
Четвертого вечером Наташа. Нет, Сандра. Немного печальна. Доставил ее в полночь домой. Еще раз позвонил. Чувствовал, она ждет. Вовсе нет, все, как обычно, была смущена, что не смогла сказать пару нужных слов, о чем сообщила по телефону.
Вчера вечером Наташа. Неудобство. Лежала на софе, довольная, бледная, тонкая и внимательная. Перед этим посетил Сандру; очень мила, среди чемоданов и беспорядка. Собирает вещи.
Усталость. Отравление никотином или чем-то еще. Хочется покоя. Вечером у Зальца. Пастель Мадам Шарпантье. Купил.
Русские взяли Киев.
28.12.<1943. Нью-Йорк>
Мимолетные дни. Почти каждый день Наташа. Вечера, вечера. Пару раз Ноэл Кауард. Один вечер с Миллисент Херст. Гарбо в вечернем платье — прекрасна. Один вечер у Нейлы* с Клифтоном Уэббом, Глория Суонсон, Граци Мур. Закончили поздно. Ройбенс заявила: ее муж хочет, чтобы она завела себе любовника, при прощании назвала мне его имя. Она слишком толста.
На Рождество от Наташи амулет, носить ежедневно. Ей — пару браслетов. Для Петер радиограммофон. Какая-то вечеринка. Наташа в вечернем платье, черный верх, как жакет, золотая юбка. Позже с ней еще раз туда.
Флу в Нью-Йорке. Затонул линкор Шарнхорст. В Святки бомбили Берлин.
Приехала Пума. Видел ее в «Морокко» в черном, в большой шляпе со своим Габеном, наконец в мундире. Хорошая сцена для скандала.
Читал Конрада Фердинанда Майера. Распаковал книги. И наконец чемоданы. Тоскую по Порто-Ронко. Верфель болен, новый сердечный приступ. Дагмар выздоровела после пневмонии.
10.01.<1944. Нью-Йорк>
Вечер с Наташей. Немного сдержанности. Больше. Остров, оглушенный прибоями, над которым тихо стоит небо, забыв о времени.
Картины. Один Сезанн у Зальца. Ковры из Китая, суньский фарфор. Мир (баланс), который сохранился только в искусстве. Один Коро с серебристым небом больше, чем когда-то прежде: ностальгия, бегство, печаль, замок и надежда. Не бежать прочь, но и не плыть по течению, оставаться внимательным, смотреть, но не понимать. Вдвойне любить то, что противится. Если рушатся лавины, бессмысленно рушиться вмести с ними или пытаться их удержать. Оставаться крепким, чтобы потом помогать в раскопках, изуродованное, обгоревшее лицо жизни — что? Изображать? Помочь исцелить? Ничего, кроме как очищать от обломков и крови.
Луга. Идеи. Солдат, который снова хочет стать человеком.
Сила воображения. Купание в крови, которую не видишь. Шутки в газетах по поводу погибших — только потому, что они относятся к другим нациям, одно и то же по всему миру. Звезды кино, которые гордо показывают, как память, револьверы, отобранные у почитателей мертвых японцев. Сплетники-колумнисты с радостью пишут, что привлеченные кинозвезды обещали им доставить черепа японцев. Родители пяти утонувших на том же корабле детей — Салливан, который продает права Голливуду. Кинодивы, которые украшают бомбы лозунгами. Радиокомментаторы, начинающие со слов: «Русский медведь…»
Ночь без звука. Холодно и высоко.
19.03. <1944. Нью-Йорк> воскресенье
Ясные дни. Пахнет весной. Редко покидал отель. Вечером почти всегда Наташа. Немного прогулок. Легкая головная боль. Костолом Арли. Маргот Опель вернулась из Майами и концлагеря. Фриц поседел. Еще там, в еврейском лагере. Пума в Нью-Йорке. Готова идти на фронт — фронтовые шоу. Звонила несколько раз. Нет желания с ней говорить. Все фальшиво. Премьера Верфеля «Якобовски и полковник». Иногда тошнотворное настроение. Успех. Луиза Райнер вернулась из Италии.
Жизнь в себе. Ожидать. Читать. Работать.
Русские на румынской границе. Союзники после усиленной бомбардировки все еще сражаются за Монте-Кассино. Днем и ночью авиационные налеты на Германию. Сомнительно, что откроют второй фронт в этом году. Сталин — единственный, кто признал режим Бадольо в Италии. Загадка, почему.
Девушки с обложек журналов, мальчики с обложек, одичание девочек-подростков, послевоенные планировщики, которые едва ли знают, является ли Мюнхен портовым городом, журналисты, которые хотят делать мировую историю, убийство Лонергана*, сделавшее юстицию фарсом, налоговые формуляры к 15.03, которые даже иной эксперт не в силах понять, алчность, болтовня, отголоски разрушения мира. Вынырнувшие из героизма, жертвенности, гибели — вечная коррупция, политиканство, эгоизм, нетерпимость, глупость, вечное, неистребимое.
Грэфенберг вернул пятьсот долларов. Тюльпаны. Ночью дождь, вокруг фонарей. Музыка. Книги.
Словесный потоп. Столетие невоплощенных идей. Столетие мыслей, подобных зеленым яблокам, сорванных недозрелыми, украденных, распятых. Предательство слов. Мысли, самые лучшие, распяты на кресте самых дешевых слов.
Демократия слова, насильственно превращенная в демагогию. Все надо доказать. Все надо окрасить. О тайна, о восковая почва молчания.
06.07.<1944. Нью-Йорк>
Русские взяли Минск. Двести километров до Восточной Пруссии.
Почти все время дома. Медленно работаю* дальше. Читаю. Жара. Грозы. Прохлада. Жара. Наташа несколько дней за городом. Вчера вернулась. Жара. Вечером здесь. Обеспокоена, что я следую за правительственно-стратегической службой*. Вчера звонили Пирсоны. Хотят сейчас, чтобы я приехал к ним на три месяца. Увижу его сегодня.
