11.11.<1942. Нью-Йорк*>
День прекращения огня. Взят Оран. Бои в Касабланке. Дарлан взят в плен. Приказ Дарлана: прекратить сопротивление. Приказ Петена: продолжать борьбу. Приказ Гитлера французским колониальным войскам: продолжать борьбу. Немцы и итальянцы вошли в неоккупированную Францию. Подкрепление вылетело в Бизерт из Сардинии и Сицилии.
Несколько дней назад слушал речь Гитлера. Говорил о том, что он не отступит.
Вчера на всякий случай послал Долорес* цветы. К вечеру Наташа. Позже с Зальцем в кафе «Рояль», еврейская кухня. Рубленая печень, селедка, кошерная утка. Потом у него купил рисунок Дега. Танцовщица, уголь и немного пастель. В «Уи-паризьен». Ночной клуб с баром; милая мюраль* фон Ламотт, парижские улицы в стиле Утрилло. Луис Бромфилд. Джордж Хоукинс. Энн*… Ламотт, как апаш в свитере, белый платок вокруг шеи. Габриэль*. Публика. Лайори Холман, певица, низкий голос, широкие жесты, с Улцерном, на которого она жаловалась.
Благодаря Наташе узнаю многое о здешних французах. Все довольно драматично. Сент-Экзюпери, который мучился от того, что же делать, но не верил в де Голля. Для ветеранов эмиграции немного ребячливо. Напоминает Пуму с ее Габеном. Французская борьба — французская болтовня. Что случилось с ними и Францией? Война проиграна с наименьшими потерями. Это честь Франции? Об этом нечего говорить; надо что-то делать. Эти эмигранты одного года. Речь идет обо всем мире, а не о Франции. Но они видят только свое.
Сегодня ланч с Линдлеем и Сенери в университетском клубе. Говорили о рассказах* и о романе*. Звонила Наташа. Была растеряна. Собиралась в церковь поставить свечку. Больше нет свечей для жертвы; Бог не милосерден. Он скорее всего целеустремлен.
Время брать себя в руки. Единственный путь все это выдержать — работать. Твердо и собранно, без потерь. И потом начать. Для того что сейчас происходит, есть другие.
23.11.<1942. Нью-Йорк>
Молодые розы от Райнер. Возвещая лепестками все природное — сосуды с пыльцой и форма расцвета. Призывают: «Возьми меня». Никто не может этого сделать. Большая часовая стрелка Господа, который ничего не продает. Пухлые воскресные газеты. Целые книги. Воскресные полудни с ними на диване. След родины. Родина — это расслабление. Вечером с Петер в «21». Немного больше доверия. Бемельманс на другом берегу. Покинул свое общество и пришел к некому Марку. Рассказывал. В пьяном состоянии как-то в тридцать седьмом или тридцать восьмом в Мюнхене обругал компанию нацистов и их фюрера. Еще один человек сидел вместе с ним, ему незнакомый. Оба схвачены. Б., как американец, был отпущен, — неизвестный в концлагерь. Оба в тюрьме; Б. вспоминает большие ладони незнакомца, просунутые через решетку: «Я хочу еще есть». Он отдал ему свой чечевичный суп — это было последнее, что он о нем знает.
Русские прорвались под Сталинградом: пятнадцать тысяч немцев убито; тринадцать тысяч взято в плен. Если это правда, то это поворотный пункт. До этого как будто немцы не попадали в плен. Англичане перед Эль-Агейла; американцы перед Тунисом и Бизерте. Не решаешься в это верить. Но то, что они уже не могут как следует обороняться в Африке — значит, что они точно знают о грядущих наступлениях.
12.12.<1942. Нью-Йорк>
Вчера отнес первые двести страниц* Коллерсу. Цветы — белые, маленькие орхидеи — для Эстреллы. Вечером с Петер ужинал в «21». Позже звонил Наташе. Заехал за ней. В «Морокко». Болтали. Старая игра. Она не хочет верить в истории о реинкарнации. В Египте, раб и белая женщина, в России в 1812 торопливая встреча в Москве, французский офицер, молодая русская, которая потом увядает в огромном дворце с каким-то бородатым великаном, вспоминая иногда о том французе, который печально и одиноко умер под Березиной. «А теперь? Теперь наконец вместе?» Нет, только наполовину. Одна половина жизни. Полностью она осуществится в следующей реинкарнации. Мы, дети, будем расти по соседству. Мы будем играть в саду, где не сможем видеть друг друга, только слышать, так как забор слишком высокий. Я буду несколько лет перепрыгивать с ящика, на который я буду вставать, чтобы заглядывать через забор. Ты будешь разочарован, когда позже увидишь меня на улице, потому что тебе казалось, что я намного выше. Мы поженимся в семнадцать и двадцать четыре. Доживем до восьмидесяти и будем все еще любить друг друга.
19.12. <1942. Нью-Йорк>
Вечером ужинал с Петер в «Брюсселе». Владелец из Асконы. Великолепная копия Сезанна, пейзаж в Эстаке, в баре. Сразу домой. Петер рассказала историю блондина, еврея из Парижа. Его семья в Варшаве. Он выдавал себя с фальшивыми документами за арийца, француза. Нацисты ушли. Откликнулся на призыв сталелитейных заводов Мангейма, которые искали рабочих для Варшавы. Был принят. Работал несколько месяцев. Завел знакомства среди нацистов. Однажды ему удалось вместе с ними побывать в гетто. Так несколько раз. Месяцы. Наконец на одной из улиц. Какой-то дом. Странный дом — ему захотелось заглянуть внутрь. Сделал это. Увидел в квартире своих родителей уведомление: еврей Х, еврейки Y, Z — расстреляны по распоряжению такого-то… Произошло несколько дней назад. Работал дальше. Через восемь месяцев отпуск. В пломбированном вагоне через Германию. Париж. Бежал в неоккупированную Францию. Марсель. Пришел в американское консульство. С ним были фотографии преступлений в Варшаве. Его не приняли, не поверив. Он остался в Марселе. Пытался через Испанию сообщить о себе, чтобы бороться.
Молодой Эттингер здесь. Мать из Парижа отправил в Варшаву. Не хотел оставлять ее квартиру в Париже. Возможно, он был выдан какой-то старшей арийской возлюбленной Эттингера, которая приехала в Марсель посетить его, спала в его комнате, все перерыла, обнаружила, что он собирается жениться, угрожала ему. Когда он получил визу, состоялся семейный совет. Решение: он должен ехать, постараться, чтобы его невеста и семья могли последовать за ним. Рассказывал о евреях, которые торговали на черном рынке на руинах Варшавы, в Марселе.
11.01.<1943. Нью-Йорк>
Вчера заехал за Наташей. Обедали в «Шерри Незерленд». Сидели в комнате. Возникнет ли снова в этом городе нежно, пьяняще, незнакомо любовь, в котором по ночам из подземных катакомб поднимается дым, в котором убивают театральных критиков на Пятой авеню, в котором едва ли возможно выйти в сумерках на прогулку, возникнет ли она снова, когда уже умерла, похоронена, раздавлена под обломками? Возникнет ли она, когда мы, наконец, спали вместе в эти нежные часы два дня назад? Как чудесно, что это, чего так часто не хватает, может стать для человека всем, изменить образ мыслей, заставить чувствовать кожей.
15.02.<1943. Нью-Йорк>
Дома. На улице очень холодно. Вчера вечером звонок Джун Блейк. Симпатичная девушка-лифтерша. Около двенадцати. Поднялся. Кто-то послал ей коньяк. Болтали до трех. Потом не знал, как пройти так поздно мимо портье в гостинице. Остался. До полудня.
После обеда Наташа, немного загорелая, блаженная, на один час. Звонок Р. Зибер. Пума будет вечером с дочерью на радио. Бравый массовик-затейник перед ярмарочной лавкой. Передача: когда-то в гитлеровской Германии. Я теперь слушал по радио все передачи о войне. Тошнит от них. Как только что-то произойдет, это тут же передают мимы в радиобудке. Точно так же как в Голливуде мимы и продюсеры, которые это — еще теплое — перерабатывают под флагом патриотизма в бизнес. Как только где-то падет город, на его имени, еще полном крови и проклятия, ставят свой знак копирайта, чтобы конкуренты его у них не перехватили. Чтобы не убили.
Отвратительное замечание Клэр Бут об Уоллесе, «глобально» мысля, проявил чувства. Дерьмо эгоизма брызжет сквозь тонкое покрывало общей аварийной ситуации. — Ленд-лиз*, авиабазы, будущие авиалинии: в Англии строят слишком много истребителей, в Америке, напротив, бомбардировщиков, которые легко после войны можно будет переделать в транспортные самолеты. Ответная реакция Англии: английские авиабазы, которые сейчас используются Америкой, после войны больше не будут предоставляться Америке. Америка: больше не будет поставок по ленд-лизу. Милая склока, в то время как они почти не участвуют в войне, а русские тем временем сражаются и внимательно слушают. Какая еще будет война после войны! Какая жадность, жажда власти, жажда денег. И война, и возможная победа подвержены риску, уже есть препятствия, — звучат предупреждения в Англии и Америке об опасности русского наступления и победы.
