06.03.<1940. Мехико-Сити>
Вчера в пять часов вечера страховка и полиция. У Петер украли большое бриллиантовое кольцо и одну клипсу. Еще до моего возвращения. Позже пили чай в американском посольстве. Посол Дэниэльс. Толстая пожилая женщина. Приветливая, сидела в удобном кресле. Потом с Петер в баре. Произошла неизбежная ссора; ее рассказы об Эллис-Айленд всегда заканчивались одним: пока она страдала, я развлекался в Голливуде. Я пытался ей объяснить, что это не так. Что мы заключили брак, чтобы она могла получить финансовую и прочую поддержку, которую она вовсе не ценила. Серьезная ссора. Первый развод якобы не должен был произойти и т. д. Я сказал ей, что мы больше не будем жить вместе; но мы можем, тем не менее, оставаться друзьями. Черт знает, что творится в ее голове: она не хочет оставаться одна, боится этого, но я не считаю это причиной для совместной жизни. Она упрекнула, что с тех пор, как я здесь, я не сказал ей ни одного доброго слова. Это верно.
Я позвонил Пуме. Она была сердита, потому что я за день до этого не дал знать о себе. И что я с Дженни. Заявила мне, что я мягок и т. д. Так теряют женщин, если не могут решиться на развод и т. д. Она уйдет от меня к Орсону Уэллесу. И в том же духе. Холодно попрощались.
Типичная ситуация. Две женщины. Обе имеют претензии. Ссора с обеими. И, собственно, я ни к одной из них уже не стремлюсь. Даже к Пуме с ее характером Ксантиппы [16]. Падальщик сказала мне: «Ландграф, будь стоек!» Мне надо быть таким, но по отношению к ней. И работать.
07.03.<1940. Мехико-Сити>
Вчера в одиннадцать часов полиция у Петер. На этот раз начальство. С хозяином отеля. Потом у меня. Что я думаю по этому поводу? Ничего. Подозреваемый Цапперт, который живет здесь и время о времени встречался с Петер. В полдень на солнце в саду на крыше. Завтрак. Кофе, хлебцы, ливерная колбаса, сыр. В пять часов снова полиция. Взяли предоплату. Предположительно в счет затрат. При этом заверили, что готовы сделать для нас и в других делах все возможное.
Просмотрел дневники. Трюк Пумы: шесть месяцев бегать на сторону и возмущаться тем, что я живу в одном отеле с Петер.
Вечеринка. Коктейль в баре. Хороший бармен. Петер, Милдред, имена других мне неизвестны — некий Багги с женой, Джон и еще какие-то милые люди. Потом ужинали в «Маноло». Судя по всему, один из лучших мексиканских ресторанов. Ужасный сарай. Дурная музыка. Пусто. Дурная еда. После этого в «Патио». Ночной ресторан в патио старинного дома, очень красивого, с эркерами, углами, террасами, на которых можно сидеть. Все заполнено. Надо всем этим черное картонное небо с золотыми звездами. Оживленная атмосфера. Танцующий великан, юный, задумчивый, с детским лицом, на голову выше танцующих. Женщина в чем-то кричаще-красном, ниспадающем волнами; ее кавалер размахивает платком из такой же ткани. Много туристов. Мексиканцев. Хорошее шоу. Цыгане. Семья Штернов: Кармен Амайо или кто-то похожий. Андалузские цыгане. Считается лучшей танцовщицей Мексики. Великолепно. Танцевала с одним из гостей, который оказался тоже великолепным танцором, она его выбрала из публики; ему пришлось снять пиджак и танцевать в подтяжках, потом ему повязали шарф вокруг шеи, так несколько очень быстрых танцев. Ее трое братьев составляли капеллу. Гитаристы. Кроме того, сестра, которая танцует. Кармен танцевала с одним из братьев очень медленный танец с очень быстрой, дробной чечеткой — почти незримо, только тихий стук из-под развевающегося платья. При этом она медленно проплывала, с лицом, застывшим, подобно трагической маске, — эта сила земли, которую она попирает, — никогда такого не видел, такое почти трагическое, с такой необыкновенной серьезностью. Милдред рассказала, что семья зарабатывает много денег, поэтому построила на территории своего племени огромный дом с мебелью, сделанной под заказ, но жить продолжают в шатре; дом пустует. Поведала, как она в саду угощала цыган обедом, которые избегали солнца — боялись загореть, что весьма трудно сделать.
Очень хорошая певица. Пела «Кватро видас». Два усатых гитариста во фраках; жуткие говнюки. Симпатичная пара, исполнявшая танец с сомбреро. И Кармен.
Потом с Петером* (мужем Милдред) дальше. В американскую забегаловку. Одни мужчины. Капеллы. Становились вокруг, три, четыре, десять — у каждого стола своя. Вокруг одна из восьми мужчин. За каждую песню семьдесят пять сентаво. Пели и играли с великолепным ритмом. «Вереда тропикаль». Сифилитик-скрипач. Индейцы в серапе и рваных юбках. Юный чистильщик обуви, который, получив пятьдесят сентаво, поднимал монету и показывал ее всем, прежде чем побежать разменивать, чтобы все убедились: он не обманывает. Оборванные женщины проходят мимо. Петер рассказал, что раньше здесь дважды в неделю происходила стрельба или драка; за двадцать песо, данных охраннику, можно было урегулировать убийство. Поехали в «Леду». Бордель с танцем и баром. Хмурые лица. Танцующие, торгующие, маленькие индейцы в пончо. Проститутки. Петер подозвал одну. Пили в баре. Отличный ресторан; обыкновенный, не для туристов. Взяли проститутку с собой. Она даже была мила. Решили ехать в публичный дом. Подъезжали к некоторым. Почти все закрыты. Было уже шесть утра. Рассвет в авто. Хлопающий дверью шофер-индеец. Наконец нашли один. С патио, где цвели каллы. Нежное синее утро. Салон. Две пожилые американки, которым принадлежит публичный дом. Бандерша Ева Адамс. То еще имя. Портье. Очень милая девушка-индианка, которую непременно надо называть Ольгой. Коньяк. Радио. Обе американки в пестрых купальных халатах. Скорее всего, прежде были лесбиянками. На стенах три красивых ковра. Синих. В восемь утра домой. Ясное утро. Много выпили, но почти не опьянели.
В десять часов подъем. В одинадцать у секретаря Пететаса, Гризе. Передали ему фотографии; зачем — я не знаю — это Министерство внутренних дел? Вряд ли. Заполнили бумаги. Должны прийти снова во вторник. Домой. Позвонил Пуме. Она была холодна и настороженна. Заявила, что не будет мне писать или телеграфировать, пока я живу в том же отеле. В чем-то права. Пожаловалась на Штернберга, который о ней не заботится.
15.03.<1940. Мехико-Сити>
Вчера немного писал*. Впрочем, мало. Слушал испанские истории от Кати. Родилась в Венгрии; замужем за неким Поста, который живет в Англии; участвовала в гражданской войне в Испании. Там и познакомилась со своим мужем. Испанец. Рассказала об одном случае: самолеты франкистов сбрасывали продовольствие, просмотрели, что их войска отступили, там уже был народный фронт, сбросили кусок ветчины, которым убило человека в одной из частей. Когда об этом рассказываешь, всегда жадный вопрос: ветчины? Рассказала об Эбро; на обоих берегах враждебные части: ее муж — отличный гитарист, на другой стороне какой-то певец, ночью играли и пели вместе. Войска также по реке обменивались продовольствием. Однажды решил кто-то из народного фронта принять солнечную ванну; крикнул той стороне, чтобы не стреляли, ему ответили, что будут целиться в ногу. Он принял это за шутку, они же подстрелили его. Он за это ночью застрелил певца.
Рассказала о семье своего мужа. Отец во Франции; один сын погиб; другой сын в тюрьме; один в Мехико, был в концентрационном лагере во Франции; младший бежал из франкистской тюрьмы во Францию, искал отца, нашел в концентрационном лагере в Каркасонне; мать, старая, брошена в тюрьму из-за беглых сыновей. Все считали ее погибшей. Она вышла через месяцы, сразу же написала поваренную книгу: как без масла и жира тушить мясо. Научилась этому во время гражданской войны. Большой успех. Два тиража за три месяца. Обеспечила этими деньгами себе существование. Рассказала, как снова нашла своего мужа в концлагере. Искала его несколько дней, ночью с карманным фонариком в лазарете, светила в лица раненых, лежащих на земле, звала: «Хоза! Хоза!» В один из дней у ворот лазарета кто-то из выходящих упал перед ней. Ее муж. Без сознания. Не узнал ее. Тогда она его выкрала. Жили полтора года в Париже. Без прописки. И вдруг полицейский увидел ее мужа. (Не оформила брак, так как другой еще жив.) Спросил, кто это. Она: «испанский эмигрант». Она так рада, что полицейский пришел, теперь он сможет помочь ей, даст совет и т. д. Все время благодарила. Он в конфузе, не мог более вынюхивать. Направил ее в городскую управу. Оба пошли. Хоза был доставлен в испанский отдел с полицией. Там решили, что он протеже французского отдела и дали ему разрешение на двухнедельное пребывание, пока он не отбудет в Мексику. Он представил девицу Кати как свою жену. Назвал ее иначе — Фернандес. Теперь она в испанском отделе как мадам Хоза-Фернандес, проживающая у мадам Поста, то есть у себя самой. Дикая неразбериха. Полицейский во французском отделе отнесся к ней по-отечески: наказание в качестве трех месяцев тюрьмы за укрывательство испанского беглеца отменил, пожелал ей всего хорошего в Мексике. Она решилась поехать в Мексику, поскольку знала там некоего полковника Гийома. Он мог бы им помочь. Отъезд. Гавр. У нее не было разрешения на выезд, так как она получила таковое как фрау Поста от французской полиции, а не как Фернандес. Пароход ждал до вечера. Она напилась, пока ждала решения. Наконец ей позволили уехать. Эллис-Айленд. Хоза так часто менял свою дату рождения, что запутался. Они назвали полковника Гийома как поручителя. Произвело впечатление. Их следовало депортировать, так у них был только второй класс до Веракрус, но все места оказались заняты; виза истекала в этот день. Наконец, их пустили и поместили в первый класс. Попытка пароходной компании взять с них последние деньги. Прибыли в Веракрус. Отель. Крысы. Провели ночь на стульях, поджав ноги. Мехико. Полковник Гийом. Твердо убедились, что он обманщик. Но поблагодарили его за доверие, благодаря чему они прибыли и стали мексиканцами, считаясь мужем и женой. Зарабатывали хорошо. Рассказала об Эллис-Айленде, на котором жила карлица, задержанная в Нью-Йорке без документов. Ее должны были депортировать. Сопротивлялась, но при этом ни слова не говорила. Не говорила, откуда она. Поэтому не знали, куда ее следует депортировать. Получила десять месяцев тюрьмы. Должна была отсидеть в Эллис-Айленде. Потом ее, возможно, выпустят и отправят в Нью-Йорк. Время от времени ее навещал в тюрьме похожий на циркача человек; жестикулировали, как глухонемые. Не говорили.
