-Простите, простите меня товарищ полковник,- прошептал старший лейтенант, смутился и быстро вышел. А потом вернулся, и принес с собой коричневую офицерскую сумку, слегка обгоревшую снаружи, продырявленную сбоку шальным осколком. Этот парень не бросил эту сумку, это все что теперь осталось от его погибшего друга, не оставил ее там, на поле боя, а вынес оттуда ее, несмотря на все и сохранил ее в плену.
-Командир полка вам просил ему передать лично, это для вас, товарищ полковник. -
И офицер протянул ему сложенный вчетверо белый листок, на котором было написано, что командир 81 мсп, от всего лица командования части и личного состава, благодарит родителей лейтенанта Родионова Игоря Владимировича, за воспитание сына. Настоящего офицера, мужественно выполнившего свой долг перед Родиной до самого конца. Командование части сожалеет о героической гибели офицера, скорбит о нем вместе с семьей и просит прощение о том, что не смогли уберечь его от гибели. Стояла дата 19 января 1995 года, и размашистая витиеватая командирская подпись.
-Вы еще его невесте не сообщали? - спросил Родионов.
-Нет, - ответил он:
-Я же только вчера вернулся в часть, там не знали. Что-то наврали, кажется ей, боятся все, она ведь беременна! Вы знаете, из-за этого Игоря брать не хотели в командировку, но он возмутился, и командир полка уступил! -
-Я уезжаю, завтра в Моздок, а оттуда домой. Я сам все заберу его документы. И сам поеду к его невесте! Прошу вас скажите командованию, я сам сообщу ей все!-
-Конечно,- покорно кивнул парень, слез не было на его лице, но глаза выдавали себя предательской краснотой век:
-Ну, кто же хочет говорить такое...
И он сочувствующе посмотрел Родионову в глаза. Тот потеряно ответил, просто кивнув головой, соглашаясь с ним. Владимир механически свернул лист бумаги обратно, спрятал его себе в нагрудный карман. Отстранено встал. Они простились, он крепко пожал парню руку. Тот, поблагодарив за свое спасение из плена, быстро ушел. А сам полковник тут же вспомнил о досадной оплошности, ну что же он? Он даже, не узнал его имени! Но было поздно, и теперь он остался наедине со своим неотвратимым тяжко навалившемся на него, горем. Горем, от которого было уже не спрятаться, не убежать в иллюзии надежды. И самое главное уже нельзя было ничего вернуть назад, на месяц, на год, ничего! Что бы все было по-другому, и Игорь бы остался жив. Ничего.
Полковник открыл офицерскую сумку, лязгнул замочек. На ее обороте была написана фамилия сына. Из сумки высыпалась на пол серая пыль, обломки цветных карандашей. Внутри он нашел штатно-должностную книгу взвода, написанную не сыном - подчерк был чужой, наверное, ее писал штабной писарь, а в книге меж страниц сиротливо лежало одинокий письменный конверт. Он был не запечатан, в нем, но бережно сложенное лежало письмо. Он вытащил его из конверта наружу, развернул и стал читать. Это было письмо той самой девушке, с которой его сын жил и которая ждала от него ребенка. Письмо его невесте.
Письмо было написано подчерком сына:
'Моя дорогая и любимая Леночка. Ты знаешь, как я не люблю писать писем, но обещал тебе и вот пишу. Рассчитываю на твою сознательность и скорый ответ. Вот, наконец, мы из Моздока приехали в Грозный. Притащились на своем металлоломе. Сегодня 31 декабря и я поздравляю тебя с Новым Годом! Я верю, в нас и желаю тебе, любимая, что бы все твои самые смелые мечты в новом 1995 году сбылись. До последней самой маленькой мечты. Вот мы уже и в городе, проехались по улицам и встали в цента, тут все спокойно. Командир батальона сказал, что на этой недели уже поедем назад. Все скоро кончится. Я очень по тебе скучаю, мне сильно тебя не хватает. Не хватает твоих губ, объятий, твоих нежных поцелуев. Я очень хочу вернуться скорее к тебе и нашему будущему малышу. Как кстати, он? Напиши мне про него все! Старайся кушать хорошо, ешь больше свежих фруктов и овощей. Моя белочка, я хочу, что бы ты знала ты мне самый близкий и родной на свете человек! И помнила об этом. Ты теперь принадлежишь не только себе, но и мне и нашему ребенку и поэтому обязана стараться беречь себя, не волноваться, ни о чем и не о чем не думать. Скоро будет тот день, когда я вернусь и больше никогда мы не расстанемся с тобой...'.
Все, он больше уже не мог читать дальше, ему было больно.
Там же в книге дальше между листов он нашел ее черно-белую слегка пожелтевшую фотографию. На нем было лицо юной девушки, а на обороте трогательная надпись: 'любимому на память! Помни, ты обещал - быть мне самым преданным и верным человеком, навсегда! Твоя белочка'. Ниже нарисовано сердечко, насквозь пробитое перистой стрелой. Девушка с фотографии была привлекательна своей юной беззащитной красотой: большие глаза, изящный носик, губы, прическа - на вид ей не больше двадцати. Ее тоже теперь коснется война и смерть. А сколько таких же как она останутся вдовами?
Сердце сжалось, замерло, он побледнел, почувствовал, как кружится голова. Все поплыло и поехало.
-Что же это брат с тобой?- подошел к полковнику обеспокоенный его видом генерал-лейтенант Рохлин:
-Ты никак болен? Что сын?-
-Да, все выяснилось, он погиб, - кивнул на фотографию и сумку Родионов, неуклюже оседая на стоящий рядом стул. Сердце сжалось в точку, выдавливая из себя наружу всю какую только оно могло боль и казалось у этой боли нет уже никакого предела по силе!
-На, выпей, - генерал протянул ему плоскую никелированную фляжку с советским гербом на боку. В ней был крепкий коньяк. Он сделал несколько глотков жгущего до слез алкоголя, и сжавшееся в точку до боли сердце, сразу отпустило, забилось, ожило в его груди. Стало перехватывать дыхание. Мир весь сузился до этого подвала, и ему показалось, что в мире все только так и есть все как тут, а все остальное, эта далекая Москва, эта его размеренная жизнь - все было нереальным пригрезившимся ему сном из какой-то чужой жизни. И только теперь он проснулся.
И с удивлением Родионов ощутил, что, несмотря на гибель сына он еще до сих пор, жив и даже продолжает жить, но что это будет за жизнь за той чертой, которую он теперь перешагнул вместе с этой смертью, полковник не знал. Но то, что эта черта уже позади, он знал абсолютно точно.
-Бог всегда посылает нам испытания, лишь те которые нам по силам,- сказал Рохлин.
И шатаясь, ничего и никого не видя вокруг себя, Родионов выбрался на воздух. И оглушенный горем он безмолвно смотрел на серое, как будто заштрихованное простым карандашом небо, тяжко повисшее над ним, на пропитанные этой безнадежной серостью дома и улицу, где задранными вверх выдернутыми из земли кусками проволоки, торчали деревья. И зацепившееся, запутавшееся в них небо трепал ветер, и было, так как будто уже не было и его самого, и словно эта серость поглотила его.
В плен в эти дни попал здоровый как буйвол хохол, гражданин незалежной Украины. Он кричал Рохлину что-то невнятное про Шушкевича и Бендеру, про русских оккупантов отравивших его чудесную страну. Это был боевик из отряда украинских националистов Саши Музычко.
-Он идейный или так из-за денег?- спросил Родионов у контрразведчика допрашивавшего его.
-Этот, идейный, только идея ее размером в полтора тысячи долларов США, не меньше. А если ему заплатить еще тысячи две, то он и этих своих Бендеру с Шушкевичем продаст и мать родную. Наших они в плен не берут, но наши в долгу не остаются - сразу к стенке без разговоров. А этого вот оставили. Этот дурак по-большому пошел, уединился в комнате разрушенного дома, от своих ушел, стеснительный, автомат рядом поставил при входе, присел, задумался, сидит себе, балдеет дурак. А наши ребята увидели его, подошли, смотрят - ну идиот полный, решили пошутить, автомат у него и украли. А он сидит себе, в ус не дует, наслаждается. Бумажку нашел, мнет ее. Закончил процесс. Встал, а автомата и нет. Вышел в коридор оружие глазами ищет, по гулам шарит. А оно, напротив, у окна спокойно себе стоит, а этот понять не может, репу чешет, как оно туда попало? Тут разведчики его и вырубили. Он доброволец из УПА. Мы тут под них давно капаем!-
