— Крутов говорит: «Поедем в отпуск, проведем два месяца в Сочи». Как думаешь, отпустят его в августе, до конца промывки?

— А закуски к вину! — с жаром отвечала Царикова.— Салат из свежих огурцов в сметане, анчоусы с картофелем, жупановская сельдь, заливной судак... О-о!

После сытного ужина Ирина Леонтьевна окончательно отяжелела.

— Я у тебя лягу спать, Зоенька. Ладно?

Зоя постелила подруге на оттоманке снежно-белую хрустящую простыню, дала ей тугую подушку и плюшевое одеяло, выключила свет. Но Ирина Леонтьевна все еще не хотела угомониться.

— А как твой донжуан, ничего? Есть еще порох в пороховнице?

Царикова начала задавать такие бесстыдные вопросы, что у Зои даже в темноте вспыхивали щеки.

— Спи, бессовестная! Бог знает что говоришь.

— А чего стесняться? Природа...

5

Косые синеватые полотнища света падали из широких окон, расположенных высоко под самой крышей тракторного цеха, на разобранные бульдозеры, нагромождения гусениц, козлы, противни с керосином. Около ворот на выложенной из бревен клетке стоял остов экскаватора без стрелы. Тускло блестели крупные зубья его огромной поворотной шестерни. Массивные детали, стальные рычаги, толстые витые пружины — все говорило о могучей силе, скрытой в машине.

В просторном цехе раздавались лязг и звон металла, голоса рабочих. В воздухе остро пахло керосином и соляровым маслом.

Кеша Смоленский стоял за верстаком, обитым листовым железом, и шлифовал поршневые кольца. Время от времени он протирал тряпкой кольцо и примерял его к поршневой канавке. Толстые пальцы с потрескавшейся от керосина кожей осторожно катили кольцо. Оно не входило в канавку, и бульдозерист возобновлял шлифовку. Плавными кругообразными движениями он притирал кольцо к плите, покрытой наждачной пастой.

Подогнав наконец кольца, Смоленский надел их на поршень, смыл в керосине наждак и снял с себя резиновый фартук. «Пока Арсланидзе тут, переговорить с ним...»

Начальник парка разговаривал по телефону. Выждав, пока Арсланидзе положит трубку на рычаг, Смоленский начал:

— Хотелось с вами посоветоваться об одном деле, да не знаю... уж очень оно...

Арсланидзе внимательно посмотрел на комсорга, обошел стол и усадил Смоленского, положив ему руку на плечо.

— Говори, Кеша.

— Прямо не знаю, с чего начать... Главное, Георгий Асланович, дело очень щекотливое, можно сказать семейное, и к вам никак не относится. Конечно, если б насчет ремонта или машин... Ну ладно,— комсорг крепко потер руки, зажатые в коленях.— Вы Клаву Черепахину знаете? Как она вам кажется? И я так думаю — хорошая девушка. Надо вам сказать, за ней давно один бурильщик ухаживает, Тарас Неделя. Мы, комсомольцы, так и привыкли их считать женихом и невестой. Тем более пара— лучше некуда. Но тут закавыка. С некоторых пор начал к Клаве подъезжать Витька Сиротка. А у него же, сами знаете, ветер еще в голове. Настоящей... (Кеша хотел сказать «любви», но постеснялся) дружбы, вот как у Тараса, у него с Клавой не может получиться. А смутить девушку, отбить ее — на это Витька мастак первой руки. И вот не знаю я, как быть. Поговорить с Клавой как комсоргу? А если она мне отрежет: «Ты что, сваха? Я сама себе мужа выберу». Тогда что? Как вы считаете, что делать?

Арсланидзе долго молчал, глядя в окно, постукивая пальцами по столу. Потом взъерошил волосы и сел, опершись острыми локтями на настольное стекло.

— Говорят: «Сердцу не прикажешь». Это верно, конечно, но только отчасти. Пока пожар не разгорелся, его потушить можно. Если у Клавы еще нет серьезного чувства к Сиротке, если оно лишь в зародыше, ее можно, я думаю, убедить, отговорить. Но нужно ли это, Кеша? Ты уверен, что она будет счастлива с Неделей, а не с Сироткой? Понимаешь, как хорошо надо взвесить все, прежде чем решить такой ответственный вопрос? Для тебя он ясен? Смотри, дело действительно очень и очень щекотливое. Есть вещи, которых не должен касаться никто, кроме двоих. Но если ты совершенно убежден, тогда поговори с Клавой. И может быть, не один раз. Не смущайся, если она сначала оттолкнет тебя. Комсомольцы не могут безучастно относиться к тому, как сложится судьба девушки или юноши. Ты вправе заговорить об этом с Клавой. Но прежде всего, разумеется, поговори с Сироткой. Поговори прямо, откровенно, по-комсомольски!

Объяснение с Сироткой Кеша откладывать не стал. В тот же день поймал его в гараже и зажал в углу за автомобилем. Шофер облокотился на зеленое крыло, поставил ногу на подножку.

— Чего тебе, Кеша?

— Виктор, ты все еще ходишь к Черепахиным?

— А почему б мне не ходить? — ответил вопросом на вопрос Сиротка.

— Потому, что тебе там делать нечего,— отрезал комсорг.

Шофер искусно изобразил на своей подвижной физиономии крайнюю степень изумления:

— Ты так думаешь?

— Да. Клава, считай, невеста Тараса, и третьему между ними соваться незачем,— пояснил Смоленский.

— А, вон оно что-о... Ну знаешь, Кеша, это — давление на свободную личность,— запротестовал Сиротка, позвякивая серебром в кармане полушубка, улыбчато щуря хитрые глаза.— Может, я без ума от Клавы. Жить без нее не могу. Пусть она сама выбирает. Да и Тарас не такой парень, чтоб защитников себе искать.

— «Свободная личность»... Ты не личность, а свинья! Вот скажу Тарасу, он тебя быстро отвадит от Клавы!

— Пож-жалуйста! Только без оскорблений.

Видя, что угроза не помогает, Смоленский сменил тон:

— Давай-ка, Виктор, сядем в кабину.

В наглухо закрытой кабине с поднятыми стеклами пахло бензином и резиной. На щитке в круглых окошечках застыли стрелки приборов. Кеша сел за руль, посадил Сиротку рядом с собой.

— Скажи, Виктор, ты слыхал такое слово — честь? Хорошее слово! Разве может парень так бесчестно относиться к девушке? — сказал Смоленский.— Ты думаешь о себе, о своем удовольствии. А ты подумал хоть раз о Клаве? У нее вся жизнь может сложиться неудачно только потому, что ты мешаешь сейчас Тарасу, смущаешь Клаву. Витя, я тебя никогда ни о чем не просил, а сейчас прошу, по-товарищески, как комсомольца,— уйди, не тревожь Клаву.

— Да что ты, Кеша,— со смехом сказал Сиротка, в глубине души взволнованный и польщенный просьбой комсорга,— неужто ты и в самом деле беспокоишься? Я только так, поиграть, подразнить Тараса.

Смоленский смерил взглядом шофера.

— С этим не играют! Запомни, Виктор, мы "все не простим тебе, если разобьешь Клавино счастье.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ВОЗВРАЩЕНИЕ К ЖИЗНИ

I

Над головой — небо. Только оно какое-то странное — бесцветное и плоское. А посредине, рассекая его пополам, идет прямая темная линия. Шатров устало смежил веки. Не хватало сил даже думать. Лишь отдельные обрывки несвязных мыслей проплывали в мозгу. «Голова болит. Холодно... Пить». Не скоро снова появилось желание открыть глаза. Веки затрепетали, начали медленно подниматься, и сейчас же небо стремительно ринулось вниз, нависло над головой и вдруг застыло в трех метрах. Широко раскрытыми глазами Алексей смотрел на беленый потолок с черным электрическим шнуром посредине.

Скосив глаза, Алексей увидел полосатое одеяло и на нем руки с худыми пальцами восковой желтизны. Неужели это его руки? Алексей шевельнул пальцами. Да, его. Взгляд скользнул дальше по ряду железных кроватей, тумбочкам, большим светлым окнам, выкрашенным белилами. Больница... Он — в больнице.

— Доктор! Нина Александровна, идите скорей! Больной очнулся, — раздался около Шатрова старушечий голос.

Заглушаемые мягкой дорожкой, послышались торопливые шаги. В поле зрения Шатрова появилась девушка в белой шапочке и в таком же халате. Она радостно улыбнулась, и тотчас на обеих щеках образовались ямочки. Опушенные ресницами большие серые глаза ласково засияли. Шатров сделал над собой усилие и вспомнил: «Нина Черепахина. Племянница Никиты Савельича. Врач».

— Наконец-то! Ну можно ли так болеть? — с дружеским упреком сказала девушка, подходя к кровати и кладя теплую руку на лоб Шатрова.— Который день в бреду! Как вы себя чувствуете сейчас?