— Пусть вычеркнет себя и распишется.
Спасибо йоге. Пётр давно уже научился спокойно принимать различные жизненные коллизии. Он положил листок на стол, потянулся за ручкой, вычеркнул себя, расписался, поставил число и молча вышел.
— Машинка моя барахлит, — пожаловалась секретарь директора, — пойди, покури, а я на твоей попечатаю.
— Давай, напечатаю. Лень вставать, — отозвалась Виктория.
— Велено конфиденциально.
— Ладно, не дури, давай, — она качала головой, пока печатала.
Виктория курила у окна в коридоре, увидела Петра и поманила рукой.
— Видела тебя с женой в городе, — и без перехода, — что ж ты, герой, себя вычеркнул? Убрал бы третьего лишнего — это я понимаю.
— А дальше что?
— Что дальше?
— А дальше созвали бы Совет, переголосовали и дружно вычеркнули… кого?
— Ясно кого. Я думала ты в сердцах, а выходит — всё рассчитал.
— Выходит. Особенно не распространяйся.
— Могила. Зашли бы как-нибудь с женой. Посидели бы, рюмочку выпили, в картишки перебросились.
— Спасибо. Зайдём.
Я уже дважды упоминал йогу. Пора внести ясность и пропеть оду йоге. Самиздатовскую машинописную «Йогу» дал мне старый приятель. Сам он, расставшись с женой и разуверившись в святости любви, вечерами отводил душу в позе лотоса — медитировал и смотрел телевизор. Занятия йогой, скажем так, не одобрялись. Трудно поверить, но в Ижевске даже был судебный процесс по этому поводу.
Я узнал, что йога — это метод самопознания, который начинается с формирования тела и заканчивается формированием духа. У меня не было желания познавать себя. Я полистал потёртые страницы и отдал их Петру. Он тоже не стал глубоко копать, образ жизни менять не собирался, в сыроеды не подался, зубы продолжал чистить щёткой, а не веткой, но, в отличие от меня, рациональное зерно извлёк — составил конспект, вроде алгоритма, минут на сорок занятий и принялся совершенствоваться, чему, как известно, нет предела.
Жизнь заставила, я подчинился необходимости, зарылся в диссертацию и дозрел до йоги. Больших надежд не возлагал, взял у Петра конспект, через месяц вошёл во вкус, восстановился и стал ловить кейф по утрам. Асаны — «позы обращённого времени, возвращающие молодость». Возможно. Так хорошо я себя давно уже не чувствовал. Жаль, что роман с йогой начался так поздно. Мне уже не дано было проникнуть в суть вековой мудрости, но и то, к чему я прикоснулся, вернуло мне вкус жизни. Спасибо, Йога!
О присуждении премии стало известно задолго до публикации. Директор поздравил Зинулю: — Персональная пенсия вам обеспечена. Зинуля позвонила Петру: — Привет, лауреат. Поздравления принимаешь?
— Будет время, загляни ко мне, — ответил Пётр.
Когда Зинуля пришла, Пётр сказал без обиняков: — Коллектив перетрясли немного. Меня там нет.
— Шутишь?
— Это как раз та доля правды. Не переживай. Ты тут ни при чём.
На банкете нас с Зинулей посадили рядом с директорской четой. После нескольких рюмок директор наклонился к нам и сказал с укоризной:
— Я лично приглашал Петра Ивановича. Сказал спасибо и не пришёл. Обиделся. А зря…
Жена не дала ему договорить, энергично вклинилась в разговор:
— Пётр Иванович правильно поступил. Не стал обострять ситуацию. Умница! — и, глядя в широко раскрытые Зинулины глаза, сама удивилась: — Как? Разве вы не знаете? Вычеркнул себя. Взял ручку и вычеркнул.
Зинуля повернулась ко мне. — Не говори, что не знал. — Я не знал.
Начались танцы. Гости разбрелись, разбились на группки по интересам. В конце стола вокруг Виктории собрались курящие дамы. Мы покружились немного. — Идите к нам, — позвала Виктория, — хватит тереться возле начальства. Давай, выпьем за Дон Кихота! Сам себя вычеркнул, расписался и число поставил. Знать бы, где он этих замашек набрался, шантрапа детдомовская! — Она потянулась было за бутылкой. — Сама налей. Мне немного. Ещё домой ползти.
— Откуда ты знаешь?
— Своими глазами видела. Ну, давай!
Зинуля налила полстакана водки, выпила одним глотком, занюхала хлебом, на удивление собравшимся, потянула Викторию: — Пойдем, покурим. — Курить она не стала, потребовала: — Выкладывай!
Виктория затянулась, выдохнула дым в сторону. — Забрали одно место, понимаешь, вот он и вычеркнул себя, чтобы не голосовать по новой. Соображай, подруга.
Зинуля оставила её, подошла ко мне. — Пошли домой, хватит, повеселились. — По дороге её развезло. — На хрен мне нужны эти ваши благородные жесты.
— Ты поступила бы точно также, если бы тебе пришлось решать, — сказал я, желая успокоить её. Она повисла на моей руке и до дома не проронила ни слова. Перед дверью, пока я доставал ключ, Зинуля прислонилась к стене и прошептала: — Лауреат государственной премии… Ну, ни в чём нет радости. Хоть убейся.
Вскоре её постигло ещё одно разочарование. Чаша переполнилась и выплеснулась истерикой.
Главный инженер завода, которому мы поставляли прутки с каналами, посетил Швецию в составе какой-то делегации. Им показали производство буровой стали, и он, зная наш интерес к материалу сердечников, подобрал кусочек извлечённого сердечника и по приезде послал его мне, а я отдал Зинуле.
Машка сидела верхом на мне, я помогал Кате решать задачу. Громко хлопнула входная дверь, полетел сапог, за ним второй. Мы с Катей переглянулись. Потом мы слышали, как Зинуля звонила, очевидно, Петру: — Уложите детей, зайди ненадолго. — Весь вечер она молчала, гремела посудой и чертыхалась. Пётр прошёл на кухню и сел на своё обычное место. Зинуля швырнула на стол сложенный вчетверо листок.
— Полюбуйтесь! Изобретатели сраные, кандидаты, лауреаты!
Пётр развернул листок. На бланке химлаборатории были аккуратно вписаны результаты анализа — знакомые числа содержания элементов в сердечниковой стали, и пометка в скобочках: шведский образец. Идеальное совпадение, сотка в сотку. Пётр сложил листок, протянул руку. — Поздравляю.
Зинуля отпрянула. — Издеваешься! Всё липа, туфта! — набрала воздух и выдохнула: — Дерьмо! Обрадовалась, идиотка. — Она ударила кулаком по столу, чашки подпрыгнули, в дверях замерла испуганная Катя. — Ну, ни в чём нет радости!
Я пошарил в шкафчике, где-то была нашатырка…
— Кто изобрёл радио? — неожиданно спросил Пётр.
Зинуля прищурилась, ожидая подвоха. — Ну, Попов.
— А итальянцы считают, что Маркони. Шведы лучшие в мире металлурги, и ты с ними на равных. Тебе бы гордиться, а ты ревёшь. Мамочка твоя оказалась в хорошей компании, — обратился он к Кате.
У домашнего философа имелась своя точка зрения: — Проклятые капиталисты, — сказала Катя и вытерла кулачком глаза. Зинуля обняла её, все повеселели.
Пётр поднялся. — Пойду, развлеку Иришу. Хандрит весь вечер.
— А она чего?
— Ребенок тяжёлый. Насилу отходили.
— Большой?
— Грудной. Говорит, родители довели.
— Сволочи! Давить надо, — завелась Зинуля, а я успокоился — вошла в норму.
Пётр шагнул к двери, задержался, обернулся. — А в остальном ты права. Идиотизм какой-то. Живём, как в консервной банке.
Ещё один мазок к полотну «Modus vivendi». В тот день, когда возле парткома вывесили большой плакат со списком лауреатов и поздравлениями, все в лаборатории чувствовали себя неловко. Закончился рабочий день. Пётр устроился поудобней, приготовился собраться с мыслями и поработать в тишине. Зашёл Геннадий и позвал его выйти к «ребятам». На берегу Ижа под деревьями стоили Михаил, пожилой мужчина и женщина с хозяйской сумкой. Поздоровались за руки. Женщина раздала стаканы и разлила водку, не вынимая её из сумки — вовсю свирепствовала антиалкогольная кампания. Пожилой мужчина сказал: — Не переживай, Петя, таких, как ты, инженеров один на тыщу, и то не всегда. Давай, примем граммульку. Мишкина жена принесла. — Они выпили, постояли немного, пожали руки и разошлись.
Я наблюдал эту сцену из окна. Деревья, Иж за оградой с колючей проволокой и сумка, из которой женщина разливала водку, потом уже лица и добрые глаза. Сперва я вспоминаю сумку. Точь-в-точь как Живаго: «И наколовшись на шитьё с невынутой иголкой, внезапно видит всю её и плачет втихомолку»[18].