- Верно, Ефим, не был! - утвердительно сказал арестант и весь вздрогнул. - Это видно и сейчас, не мог ты быть барским прихвостнем, как-то торопливо добавил он.
- То-то и оно!- воскликнул Ефимушка. - Просто я любил его, Витю-то… Такой это таланный ребёнок был, все его любили - не один я… Бывало, речи он говорит разные… не помню я их, тридцать годов, поди, прошло с той поры… Ах, господи! Где-то он теперь? Чай, коли жив, высокое место занимает или… в самом омуте кипит… Жизнь людская растаковская! Кипит она, кипит, а всё ничего путного не сварится… А люди пропадают… жалко людей, до смерти жалко! - Ефимушка, тяжело вздохнув, поник головой на грудь… С минуту длилось молчание.
- А меня тебе жалко? - весело спросил арестант, и всё лицо у него было освещено хорошей, доброй улыбкой…
- Да ведь, чудак-человек! - воскликнул Ефимушка, - как же тебя не жалеть? Что ты такое, ежели подумать? Коли ты бродишь, так, видно, нет у тебя ничего своего на земле-то, ни угла, ни щепочки… А может, ещё и велик грех ты носишь с собой, - кто тебя знает? Горюн ты - одно слово…
- Так, - сказал арестант.
И они снова замолчали. Солнце уже село, и тени стали гуще. В воздухе пахло влажной землёй, цветами и лесной плесенью… Долго сидели молча.
- А как тут ни хорошо - всё-таки надо идти… Нам ещё вёрст восемь осталось… Айда-ка, отче, подымайся!
- Посидим ещё немного, - попросил отче.
- Да я ничего, я сам люблю ночью около леса быть… Только когда ж мы придём в волость-то? Заругают меня - поздно-де.
- Ничего, не заругают…
- Разве ты словечко замолвишь, - усмехнулся сотский.
- Могу.
- Ой ли?
- А что?
- Шутник ты! Он те, становой-то, задаст перцу!
- Дерётся разве?
- Лют! И ловок - ахнет кулаком в ухо, а выходит всё равно как бы косой по ногам.
- Ну, мы ему сдачи дадим, - уверенно сказал арестант, дружески потрепав своего конвоира по плечу.
Это было фамильярно и не понравилось Ефимушке. Как-никак, а он всё-таки начальство, и этот гусь не должен забывать, что у Ефимушки за пазухой есть медная бляха! Ефимушка встал на ноги, взял в руки свою палку, вывесил бляху на самую середину груди и строго сказал:
- Вставай, идём!
- Не пойду! - сказал арестант.
Ефимушка смутился и, вытаращив глаза, с полминуты молчал, не понимая, - с чего это арестант вдруг стал такой?
- Ну, не валандайся, идём! - мягче сказал он.
- Не пойду! - решительно повторил арестант.
— То есть как не пойдёшь? - закричал Ефимушка в изумлении и гневе.
- Так. Хочу здесь ночевать с тобой… Ну-ка, разжигай костёр…
- Я те дам ночевать! Я те такой костёр на спине у тебя разожгу любо-дорого! - грозил Ефимушка. Но в глубине души он был изумлён. Говорит человек - не пойду, - а сопротивления никакого не оказывает, в драку не лезет, лежит себе на земле и больше ничего. Как тут быть?
- Не ори, Ефим, - спокойно посоветовал арестант.
Ефимушка снова замолчал и, переминаясь с ноги на ногу над своим арестантом, смотрел на него большими глазами. И тот на него смотрел, смотрел и улыбался. Ефимушка тяжело соображал, - как же теперь нужно поступать?
И с чего этот бродяга, такой угрюмый и злой, вдруг разбаловался? А что, если навалиться на него, скрутить ему руки, дать раза два по шее да и всё? И самым строго начальническим тоном, какой только был в его распоряжении, Ефимушка сказал:
- Ну, ты, огарок, вот что, - покочевряжился, и будет! Вставай! А то я тебя свяжу, так тогда пойдёшь, небойсь! Понял? Ну? Смотри - бить буду!
- Меня-то? - усмехнулся арестант.
- А ты что думаешь?
- Витю-то Тучкова ты, Ефим, бить будешь?
- Ах ты, - пострелит те горой, - изумлённо воскликнул Ефимушка, - да что ты в самом деле? Что ты мне представленья-то представляешь? Накося!
- Ну, будет кричать, Ефимушка, пора тебе узнать меня, - спокойно улыбаясь, сказал арестант и встал на ноги, - здравствуй, что ли!
Ефимушка попятился назад от протянутой к нему руки и во все глаза смотрел в лицо своего арестанта, потом губы у него затряслись и всё лицо сморщилось…
- Виктор Александрович… и впрямь, что ли, вы это? - шёпотом спросил он.
- Хочешь - документы покажу? А то, - всего лучше, - старину напомню… Ну-ка - помнишь, как ты в Раменском бору в волчью яму попал? А как я за гнездом полез на дерево и повис на сучке вниз головой? А как мы у старухи-молочницы Петровны сливки крали? И сказки она нам говорила?
Ефимушка грузно сел на землю и растерянно засмеялся.
- Поверил? - спросил его арестант и тоже сел рядом с ним, заглядывая ему в лицо и положив на плечо его свою руку. Ефимушка молчал. Вокруг них стало совсем темно. В лесу родился смутный шум и шёпот. Далеко, где-то в чаще, застонала ночная птица.
- Что же, Ефим, - не рад встрече? Или рад? Эх ты… святая душа! Как был ты ребёнком, так и остался… Ефим? Да говори, что ли, чудовище милое!
Ефимушка начал усиленно сморкаться в полу азяма…
- Ну, брат! Ай, ай, ай! - укоризненно закачал головой арестант. - Что это ты? Стыдись! Чай, тебе на шестой десяток годы идут, а ты этаким пустяковым делом занимаешься? Брось! - И он, обняв сотского за плечи, легонько потряс его. Сотский засмеялся дрожащим смехом и, наконец, заговорил, не глядя на своего соседа:
- Да разве я что?.. Рад я… Так это вы и есть? Как мне в это поверить? Такое дело! Витя… и в этаком образе! В холодную… Пачпорту нет… Хлебом питаетесь… Табаку нет… Господи! Это разве порядок? Ежели бы это я был… а вы бы хоть сотский… и то легче! А теперь что же вышло? Как мне смотреть в глаза вам? Я всегда про вас с радостью помнил… Витя, думаешь, бывало… Так даже сердце защекочет. А теперь - на-ко! Господи… ведь это - ежели людям рассказать - не поверят.
Он бормотал, упорно глядя на свои ноги, и всё хватался рукой то за грудь, то за горло.
- А ты людям про всё это и не говори, не надо. И перестань… Насчёт меня не беспокойся… Бумаги у меня есть, я не показал их старосте, чтобы не узнали меня тут… В холодную меня брат Иван не посадит, а, напротив, поможет мне на ноги встать… Останусь я у него, и будем мы с тобой снова на охоту ходить… Видишь, как хорошо всё устраивается?
Витя говорил это ласково, тем тоном, которым взрослые утешают огорчённых детей. Навстречу туче из-за леса всходила луна, и края тучи, посребрённые её лучами, приняли мягкие опаловые оттенки. В хлебах кричали перепела, где-то трещал коростель… Мгла ночи становилась всё гуще.
- Это действительно… - тихо начал Ефимушка, - Иван Александрович родному брату порадеет, и вы, значит, снова приспособитесь к жизни. Это всё так… И на охоту пойдём… Только всё не то… Я думал, вы каких делов в жизни наделаете! А оно - вон что…
Витя Тучков засмеялся.
- Я, брат Ефимушка, наделал делов достаточно… Имение, свою часть, прожил, на службе не ужился, был актёром, потом сам держал актёров… потом прогорел дотла, всем задолжал, впутался в одну историю… эх! Всего было… И - всё прошло!
Арестант махнул рукой и добродушно засмеялся.
- Я, брат Ефимушка, теперь уж не барин… вылечился от этого. Теперь мы с тобой так заживём! да ну! очнись!
- Я ведь ничего… - заговорил Ефимушка подавленным голосом, - стыдно мне только. Говорил я вам тут разное такое… несуразные слова и вообще… Мужик, известное дело… Так, говорите, заночуем тут? Я ин костёр разложу…
- Ну-ка, действуй!..
Арестант вытянулся на земле кверху грудью, а сотский исчез в опушке леса, откуда тотчас же раздался треск сучьев и шорох. Скоро Ефимушка появился с охапкой хвороста, а через минуту по маленькому холмику из мелких сучьев уже весело ползала змейка огня.
Старые товарищи задумчиво смотрели на неё, сидя друг против друга и поочерёдно куря трубку.
- Совсем как тогда, - грустно говорил Ефимушка.
- Только времена не те, - сказал Тучков.
- Н-да, жизнь-то стала круче характером… Эвона как вас… обломала…
- Ну, это ещё неизвестно - она меня или я её… - усмехнулся Тучков.
