Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Гаврила Охримович, поравнявшись с тем местом, где прятался Гришка, ловко выхватил его из веток за ухо.

- Ты шо ж это, а? - сказал он грозно. - Батько председательствует, учит людей честно жить, а ты по чужим садам шастать? - и, еще не остыв после разговора с атаманом и сотником, принялся трепать сына за ухо.

Трепал он крепко, всерьез. Гришка изгибался, кривился от боли и водил головой вслед за рукой так, чтобы ему не оторвали ухо.

- Батя, батя родненький! Ой, не буду! Ой, больше не буду! - вскрикивал он. А когда отец отпустил, он со слезами на глазах признался: - Чуть вухо не оторвал! - и с осуждением наступая на отца: -За шо? За мироновские яблоки?! За богатейские? Шо они, обедняют? Сам же говоришь, шо у них нужно хозяйство эксп... эксп...

Гришка споткнулся на трудном слове.

- Экс-про-при-и-ро-вать, - выговорил он по складам. Гаврила Охримович, отвернувшись, улыбнулся. Гришка осмелел:

- Завтра спас, а у нас - десяток яблочек-кислиц. А у Мирона вон сколько, и гниют же. Вот я и экспро-прии-ровал.

Как революционный пролетариат. Ты ж хуторскими делами занят, а кто, окромя меня, о пропитании семьи подумает? Ты?

- Будет, будет, Григорий! - потрепал по вихрам сына Таврила Охримович. Ну погорячился, прости!.. Только шоб, Григорий, это в последний раз было. Нехорошо, сынок, по чужим садам шастать.

Гаврила Охримович легонько дал Гришке подзатыльника и пошел от мальчишек к бричкам, что табором расположились в низине перед камышами. А сын его, потирая раскрасневшееся ухо, сунул Кольке и Сашке по яблоку.

- Нехорошо, нехорошо! - ворчал он - Будто я сам не знаю, шо нехорошо. А ну-ка убежи от кобеля, когда он тебя молчком хочет за штаны схватить!..

Гришка обтер рукавом дымок с яблока, вонзился зубами так, что сок брызнул ему в лицо.

- Рубайте! - приказал он мальчишкам, проглотив, добавил: - Со мной нигде не пропадете. Мы этих богатеев еще не так потрусим.

СТРАТЕГИЯ

С волнением подходил Колька к хате своих предков. Сейчас он увидит родовое гнездо Загоруйко, откуда вышли могучий дид Чуприна, первый хуторской бунтарь Охрим, Гаврила Охримович, первый председатель народной власти, его братья, погибшие в Сибири, на каторгах...

Хата оказалась именно такой, какой она и представлялась ему, - аккуратно побеленная, приземистая, маленькая, под свежей резки камышовой крышей. Будто бабушка Дуня под светлой косыночкой! Чем-то похожими на ее глаза были и окна на улицу они смотрели промытыми стеклами чисто, ясно, бесхитростно.

Знакомо было все и в хате: земляной пол-доливка, перед праздником смазанный смесью глины и конского помета для крепости, печь посредине, топчаны по-над стенами, застеленные домотканым полосатым рядном, выскобленный, без скатерти, стол под окнами...

Бедность!..

Поразила Кольку икона в углу. Из-под расшитого полотенца с черной доски смотрели страдальческие глаза бабушкиного бога, от которых нигде нельзя было скрыться.

Колька вышел из хаты; там ему показалось неуютно под жалеющим взглядом бога, с непривычки душно от аромата чабреца, разбросанного по доливке.

- Шо, в городе получше люди живут? - спросила баба Дуня, увидев его грустное лицо. - Гарнийше?

Колька неопределенно гмыкнул, мотнул головой, промолчал.

- Не горюй, сынок, - подбодрила старушка. - Главное ж не в том, как люди живут, а какие они сами! У иного всего вдоволь, а куска хлеба не выпросишь. А у нас так: в тесноте, да не в обиде - любого накормим, напоим и спать уложим. Чем богаты, тем и рады, нараспашку в миру живем.

Бабушка Дуня хлопотала в летней кухне. Согнувшись и будто уменьшившись ростом, она бегала то в хату к жене Гаврилы Охримовича, которая сидела там над больными детьми - мальчиком и девочкой, то к печке, где в огромном чугуне варились раки.

- Борщ у нас славный получится, ложка будет стоять, такой густой,говорила старушка, успевая на ходу ласково оглаживать мальчишек по головам и спинам. - Мои ж вы помощнички! Мои ж вы кормильцы!

Слова из нее сыпались беспрерывно и слушать ее не надоедало. Бабушка Дуня говорила не кому-то конкретно, а как бы сама с собой.

- Вон Мирон, атаман наш. Чего у него только в хате нет! И все хапает, все хапает, все ему мало. Морду разъел - во! Живот в штанах не помещается, а на сердце жалится, завсегда за грудь держится. Порок сердца, говорит. Какой-такой порок, шо за порок? У нас ни у кого, сколько помню, никогда такой болезни не было. Ни у диду Чуприны, ни у Охрима моего, ни у меня. Я до семидесяти года считала, а теперь бросила - надоело и никогда не знала, шоб у меня сердце болело. От жалости - да, чувствую его, а когда роблю, - никогда. Я думаю, шо оно у Мирона от безделья болит. А жил бы справедливо, не жадничал бы, не злился на весь мир, никакого у него б порока и не было. Злые люди завсегда чем-нибудь да болеют, их злость гложет. И умирают они завсегда в муках. Во как она, жизня, устроена. Как ты к ней, так и она к тебе. За всем бог следит!..

Мальчишки слушали, помогали ей-ломали сухой камыш, засовывали его в печку, а когда раки сварились, принялись их очищать от кожуры, бросали шейки в котел с квасом, куда накрошили сваренных вкрутую яиц, зелени и насыпали отваренной фасоли.

Бабушке ни в чем невозможно было отказать: такой веяло от нее добротой и лаской.

А когда все дела были сделаны и баба Дуня накормила их холодным борщом, напоила узваром - компотом из сухих груш, - они побежали к табору.

В беготне и заботах они не заметили, как схлынул жаркий день, как утонуло в плавнях солнце и над землей начали устаиваться и густеть сиреневые сумерки. Все в них - кони, подводы, люди - теперь казались тенями, размытыми, без четких очертаний.

В таборе жгли костры, рушили на жерновах кукурузу и пшеницу в крупу, готовили пищу в походных котлах, чистили винтовки, починяли одежду, перевязывали раны. Мальчишки переходили от подводы к подводе, глазели на все, но вскоре и это закончилось для них, когда люди начали укладываться спать.

Костры погасили, по краям табора залегли с заряженными винтовками часовые. Раненых, кто не мог ходить, хуторские люди с окраины на связанных чаканом жердях, самодельных носилках, унесли куда-то по-над камышами в темноту.

"В чибии",-догадался Колька, вспомнив о тех камышовых шалашах, о которых на речке рассказывал Гришка.

- Их к Марийкиному броду понесли. Это почти там, где мы раков ловили, бахча еще там мироновская, - шепнул Гришка Кольке и Сашке, забыв, что на бахче-то им сегодня и не пришлось побывать. - Там мелко. Брод потому так и называется, шо там даже девчонка подола не замочит.

Пропали куда-то Гаврила Охримович и Василий Павлович.

Гришка объяснил:

- Малшрут пошли смотреть: терновые балки, переправы на ериках, гати. А то ж утопнешь в болоте, если, не зная, в плавни сунешься.

Вернулись председатель и командир отряда поздно, в таборе уже улеглись спать.

- Гаврила, у тебя тут хлопцы из Ростова должны быть, земляки мои, - сказал Василий Павлович перед тем, как войти в хату, где горела керосиновая лампа и из отворенной двери ложился на траву длинный коврик света.

- Та есть вроде бы. Бегали тут... - очищая на свету чирики от грязи, устало проговорил Гаврила Охримович. - Гришка!.. Где хлопцы, которых баба Дуня в степу нашла?

- А ось они, - откликнулся Гришка и подтолкнул Кольку с Сашкой к двери.

- Проходите, казачата, у хату, там погутарим, - сказал мальчишкам Василий Павлович и, обернувшись, - Гавриле Охримовичу: - Я их хочу порасспросить кой о чем. Они, знаешь, Гаврила, что к чему - во всем разбираются!

- А шо ж тут такого? Если они грамотные та из города, то они и во всем должны разбираться, - спокойно ответил Гаврила Охримович. - Грамота ж, она свет!

На столе перед керосиновой лампой расстелили карту.

- Ну, донцы-молодцы, давайте погутарим, - усаживаясь за стол, сказал Василий Павлович мальчишкам. - Как там, в Ростове? Знаете вы что-нибудь о войсках?

14
{"b":"56761","o":1}