Девушка остановилась рядом с ним, в двух шагах от садового парапета, за которым виднелось озеро. А ее братец тем временем успел превратить свой альпеншток в шест для прыжков и скакал взад и вперед по дорожке, взрывая каблуками гравий.

– Послушай, Рэндольф, – сказала девушка, – что ты делаешь?

– Поднимаюсь на Альпы! – ответил Рэндольф. – Вот смотри! – и совершил такой прыжок, что камешки, взлетевшие из-под его каблуков, попали Уинтерборну в голову.

– Так спускаются с Альп, – сказал Уинтерборн.

– Он американец! – крикнул Рэндольф своим пронзительным голосом.

Молоденькая девушка презрела это сообщение и не отвела глаз от брата.

– Ты бы лучше помолчал, – сказала она и тем и ограничилась.

Он встал со скамейки и, бросив сигарету, не спеша шагнул к девушке.

Уинтерборн счел себя в какой-то мере представленным.

– Мы с вашим братом уже познакомились, – вежливо проговорил он.

В Женеве, как ему было хорошо известно, не допускалось, чтобы молодой человек заговаривал с незамужней женщиной, если только их не вынуждали к этому чрезвычайные обстоятельства. Но здесь, в Веве, какие обстоятельства могли бы служить лучшим поводом для знакомства, когда очаровательная американка, гуляя по саду, останавливается возле вашей скамьи? Однако, вместо того чтобы ответить Уинтерборну, эта хорошенькая американка молча посмотрела на него, потом отвернулась и устремила взгляд на видневшиеся за парапетом горы и озеро. Уинтерборн усомнился, не слишком ли много он позволил себе, но решил все же, что лучше продолжать наступление, чем бить отбой. Пока он раздумывал, чтобы сказать еще, девушка снова обратилась к брату.

– Где ты раздобыл эту палку? – спросила она.

– Купил, – ответил Рэндольф.

– И что же, ты собираешься везти ее в Италию?

Да, собираюсь, – заявил мальчик.

Девушка осмотрела корсаж своего платья и расправила банты на груди. Потом снова устремила взгляд на открывающийся за парапетом вид.

– Брось ее лучше здесь, – сказала она после минутного молчания.

– Вы уезжаете в Италию? – почтительно осведомился Уинтерборн.

Девушка снова посмотрела ему в лицо.

– Да, сэр, – ответила она и больше ничего не добавила.

– И поедете через… э-э… через Симплон? – несколько смущенно продолжал Уинтерборн.

– Не знаю, – сказала она. – Да, через какую-то гору. – Рэндольф, через какую гору мы поедем?

– Куда?

– В Италию, – пояснил Уинтерборн.

– Не знаю, – сказал Рэндольф. – Я не хочу ехать в Италию. Я хочу в Америку.

– Да что ты! Италия такая красивая страна! – воскликнул молодой человек.

– А конфеты там продают? – громогласно осведомился Рэндольф.

– Надеюсь, что нет, – сказала его сестра. – Довольно тебе объедаться конфетами. И мама тоже так говорит.

– Да когда я их ел в последний раз? Сто лет не ел! – возразил ей мальчик, продолжая свои прыжки.

Девушка снова осмотрела корсаж платья, расправила банты, и Уинтерборн отважился сказать несколько слов о красоте открывающегося перед ними вида. Убедившись, что девушка не испытывает ни малейшего смущения, он и сам перестал смущаться. Ее свежее личико не залилось румянцем, даже самым легким, – следовательно, она не взволновалась, не почувствовала себя оскорбленной. Правда, она смотрела в сторону и словно не слушала его, но, очевидно, такое уж у нее было обыкновение. Уинтерборн продолжал говорить, обращая внимание своей собеседницы на некоторые местные достопримечательности, о которых ей, как выяснилось, ничего не было известно; она все чаще и чаще удостаивала его взглядом, и он убедился, что взгляд у нее прямой, открытый. В нем не чувствовалось ни малейшей нескромности, да разве мог быть нескромным смелый взгляд таких ясных, на редкость красивых глаз! Уинтерборну давно не приходилось видеть более очаровательного личика. Какие зубы, уши, носик, какая нежная кожа! Уинтерборн был большим ценителем женской красоты и любил вникать в нее, разбираться в ней. Так и тут – приглядевшись к своей молоденькой соотечественнице, он сделал кое-какие выводы. Это лицо никто бы не назвал незначительным, нет! Однако ему не хватало выразительности. Оно радовало глаз изяществом и тонкостью черт, но Уинтерборн отметил в нем, – великодушно прощая этот недостаток, – некоторую незаконченность. Сестра маленького Рэндольфа, по-видимому, кокетлива, думал он, и весьма своенравна, но в чертах ее милого, свежего и маловыразительного личика нельзя было подметить ни насмешливости, ни иронии.

Вскоре не замедлила проявиться и ее разговорчивость. Она сообщила ему, что они, то есть ее мать, Рэндольф и она сама, хотят провести зимние месяцы в Риме. Потом спросила его, «настоящий ли он американец». Ей это не пришло бы в голову, он больше похож на немца, особенно… это было сказано после некоторого колебания… особенно, когда говорит. Уинтерборн ответил со смехом, что ему попадались немцы, говорившие по-английски, как на родном языке, но он не помнит ни одного американца, который мог бы сойти за немца. Вслед за тем он посоветовал ей сесть на скамейку, так будет удобнее. Она ответила, что предпочитает стоять или ходить, и тут же последовала его совету. Потом сообщила ему, что они живут в штате Нью-Йорк – «если вы представляете, где это». Еще больше сведений Уинтерборн почерпнул у ее непоседливого братца, которого он поймал за руку и удержал на несколько минут около себя.

– Ну-ка, дружок, скажи, как тебя зовут?

– Рудольф К. Миллер, отчеканил мальчуган. – И как ее зовут, тоже скажу. – При этом он показал альпенштоком на сестру.

– Не торопись. Тебя об этом еще никто не спрашивал – спокойно проговорила девушка.

– Мне бы очень хотелось узнать и ваше имя, – сказал Уинтерборн.

– Ее зовут Дэзи Миллер! – крикнул мальчик. – Но это не настоящее имя. На визитных карточках стоит другое.

– Какая жалость, что ты не захватил с собой мою визитную карточку! – сказала мисс Миллер.

– По-настоящему ее зовут Энни П. Миллер, – не унимался мальчик.

– А теперь спроси, как зовут его, – и девушка показала на Уинтерборна.

Но до этого Рэндольфу не было никакого дела; он продолжал забрасывать Уинтерборна сведениями о своей семье.

– Моего отца зовут Эзра Б. Миллер. Мой отец не в Европе. Он в лучшем месте.

Уинтерборн подумал было, что такими словами мальчика научили сообщать о пребывании мистера Миллера в небесной обители. Но Рэндольф тут же добавил:

– Мой отец в Скенектади. У него там большое дело. Он богатый-пребогатый!

– Ну, знаешь! – воскликнула мисс Миллер и, опустив зонтик, стала разглядывать расшитую кайму на нем.

Уинтерборн отпустил мальчугана, и тот побежал по дорожке, волоча за собой альпеншток.

– Ему в Европе не нравится, – сказала девушка. – Он мечтает вернуться.

– В Скенектади?

– Да, домой. Сверстников у него здесь нет. Правда, есть один мальчик, но он без учителя и шагу не ступит, играть им не позволяют.

А ваш брат не учится? – спросил Уинтерборн.

– Мама хотела взять ему учителя – в поездку. Одна леди порекомендовала нам такого; она американка, может быть вы ее знаете? Миссис Сэндерс. Кажется, из Бостона. Она порекомендовала маме учителя, и мы хотели взять его с собой. Но Рэндольф заявил, что он не желает разъезжать с учителем и заниматься в вагоне. А мы на самом деле почти все время проводим в поездах. У нас была одна попутчица, англичанка, кажется, мисс Фезерстоун. Может быть, вы знаете? Она спросила, почему я сама не занимаюсь с Рэндольфом, не «наставляю» брата, как она выразилась. А, по-моему, скорее он может меня наставлять, чем я его. Он такой смышленый мальчик.

– Да, – сказал Уинтерборн, – он, кажется, очень смышленый.

– Мама решила взять ему учителя, как только мы приедем в Италию. Ведь в Италии можно достать хорошего учителя?

– Безусловно, можно, и очень хорошего, – ответил Уинтерборн.

– А может быть, она отдаст его в школу. Рэндольфу надо учиться. Ведь ему только девять лет. Он пойдет потом в колледж. – И, продолжая в том же духе, мисс Миллер рассказывала о семейных делах и о многом другом. Она сидела, сложив на коленях свои поразительно красивые руки, унизанные кольцами с драгоценными камнями, и ее ясные глаза то смотрели прямо в глаза Уинтерборна, то обегали сад, то останавливались на гуляющей публике или на прекрасном виде, который открывался вдали. Она говорила с Уинтерборном так, как будто знала его уже много лет. Он был очень рад этому. Ему давно не приходилось встречать таких разговорчивых девушек. Эту молоденькую незнакомку, которая подошла к нему и села рядом на скамью, можно было бы назвать болтушкой. Она держалась очень спокойно, она сидела в очаровательной по своей непринужденности позе, но ее глаза и губы находились в непрестанном движении. Голос у нее был мягкий, приятный, тон общительный. Она представила Уинтерборну полный отчет о своем путешествии по Европе в обществе матери и брата, об их дальнейших планах и особенно подробно перечислила все отели, в которых они останавливались. – Эта англичанка, мисс Фезерстоун, наша попутчица, говорила она, вообразила, будто в Америке все живут в отелях. А я сказала ей, что в стольких отелях мне за всю свою жизнь не приходилось бывать. Я нигде не видела такого множества отелей, как в Европе, – одни отели, больше ничего! – Но в этих словах не слышалось раздражения: мисс Миллер, видимо, ко всему относилась с легким сердцем. Она добавила, что жить в отелях очень приятно, надо только привыкнуть к их порядкам, и что вообще в Европе чудесно. Она нисколько в ней не разочаровалась. Может быть, потому, что слышала много рассказов о Европе и до поездки. Ведь столько друзей бывало здесь, и не раз. Кроме того, у нее всегда было очень много парижских туалетов и других вещей. «А ведь стоит только надеть парижское платье, и чувствуешь, как будто ты в Европе».