В комнате было тепло и по-американски уютно. На полу дорожкой выстроились желтые прямоугольники света, и трое детей по-домашнему играли в классики; звуки энергичного потрескивания дров в камине и типично французское оживление на кухне говорили о том, что уже шесть вечера. Чарли не расслаблялся; сердце в груди билось напряженно, но дочка придавала ему уверенности, подбегая к нему время от времени и не выпуская из рук куклу, которую он ей только что подарил.

– На редкость хорошо! – объявил он в ответ на вопрос Линкольна. – Дела у многих не идут вовсе, ну а у нас – гораздо лучше обычного. Честно говоря, просто чертовски здорово! Я даже пригласил сестру из Америки, чтобы вести хозяйство, она приедет через месяц. За прошлый год я получил даже больше, чем тогда, когда у меня были деньги в банке. Видишь ли, чехи…

Хвастался он не просто так; но, поймав косой взгляд Линкольна, тут же сменил тему:

– Какие у вас замечательные дети, как хорошо воспитаны! Прекрасно себя ведут…

– И Гонория тоже прекрасная девочка!

С кухни вернулась Мэрион Петерс. Высокого роста, с беспокойным взглядом – когда-то она была поамерикански свежа и очаровательна. Чарли это никогда не привлекало, и он всегда удивлялся, слыша, как говорят о том, какой она была красавицей в молодости. Между ними с самого начала возникла инстинктивная антипатия.

– Ну, как тебе Гонория? – спросила она.

– Потрясающе! На удивление выросла за десять месяцев. Все дети выглядят просто замечательно.

– Да, мы уже год как не вызывали врача. А как тебе Париж – сильно изменился?

– Так странно – почти не видно американцев.

– И отлично, – резко отозвалась Мэрион. – По крайней мере, теперь в магазине тебя уже не принимают за миллионершу. Мы, конечно, пострадали, как и все, но в целом все это было к лучшему.

– Но и тогда было очень здорово, – ответил Чарли. – Мы чувствовали себя здесь королями, практически небожителями, мы были окружены какой-то магической аурой. Сегодня в баре… – он прикусил язык, поняв, что заговорился, – я не встретил ни одного знакомого.

Она бросила на него изучающий взгляд:

– А мне казалось, что с тебя уже достаточно баров?

– Зашел на минутку. Каждый вечер выпиваю рюмку, и все.

– Может быть, коктейль перед ужином? – предложил Линкольн.

– Я каждый вечер выпиваю одну рюмку, а сегодня уже пил.

– Надеюсь, что так будет и впредь, – сказала Мэрион. Она сказала это таким холодным тоном, что ее неприязнь нельзя было не заметить, но Чарли лишь улыбнулся; у него был свой план. Ее агрессия давала ему преимущество, а еще он умел ждать. Ему надо было, чтобы они сами начали разговор о том, что – они это отлично знали – привело его в Париж.

За ужином он никак не мог решить, кого же больше напоминает Гонория: его самого или мать? Не дай ей бог получить от каждого из них то, что в сумме и привело их к катастрофе! Его охватило желание всеми силами укрыть и защитить ее. Он считал, что знает, что должен для нее сделать. Он верил в характер; нужно было отпрыгнуть на поколение назад и вновь поставить на характер как на вечную ценность. Все износилось.

Он ушел почти сразу после ужина, но в отель не пошел. Ему хотелось увидеть ночной Париж чистыми и трезвыми глазами – не так, как раньше. Он купил билет на откидное место в «Казино» и стал смотреть, как Жозефина Бейкер творит свои шоколадные арабески.

Спустя час он вышел и пошел пешком к Монмартру по улице Пигаль через площадь Бланш. Дождь перестал, на улице у кабаре высаживалась из такси немногочисленная публика в вечернем платье, поодиночке и парами рыскали кокотки, и еще было множество негров. Он прошел мимо светящейся двери, из-за которой доносилась музыка, и вдруг остановился, узнав: это же «Бриктоп», место, где он просадил так много времени и денег! Несколькими дверями дальше он наткнулся на еще одно знакомое местечко и неосторожно заглянул внутрь. Сейчас же грянул всегда готовый оркестр, вскочила пара профессиональных танцоров, а к нему бросился метрдотель, крича: «Как вовремя, вот-вот начнется веселье, сэр!» Но он поспешил удалиться.

«Да, тут надо быть чертовски пьяным», – подумал он. Ресторан «Зелли» был закрыт, окна расположенных вокруг мрачных и зловещих дешевых отелей не светились; вдали, на улице Бланш, было посветлее, оттуда доносилась французская речь. «Пещера Поэта» исчезла, но все еще разверзались две громадные пасти кафе «Рай» и «Ад», и даже поглощали у него на глазах скудное содержимое туристического автобуса: немцы, японцы и испуганно поглядевшая на него американская пара.

Вот результат всех монмартрских усилий и оригинальности! Такая сервировка порока и расточительности годилась разве что для детей, и неожиданно он осознал значение слов «прожигать, бесследно исчезать»: создавать ничто из нечто. После полуночи любое перемещение из точки в точку давалось лишь крайним напряжением человеческих усилий, постоянно повышавшейся платой за привилегию двигаться все медленнее и медленнее.

Он вспомнил, как оркестру совали тысячефранковые банкноты за одну-единственную песню, как портье совали стофранковые билеты, чтобы позвать такси.

Но все это было роздано не просто так.

Любые суммы, даже самые дикие, можно было промотать, лишь бы получить у судьбы за эту взятку шанс забыть то, что действительно стоило бы забыть, – то, что теперь он будет помнить вечно: ребенка, которого у него отобрали, и жену, навсегда скрывшуюся в вермонтской могиле.

В тусклом свете пивной с ним заговорила женщина. Он заказал ей яичницу с кофе, а затем, избегая ее призывного взгляда, сунул на прощание двадцать франков и на такси отправился в отель.

Он проснулся; стоял ясный осенний день – мечта футболиста. Вчерашняя подавленность ушла, люди на улице попадались исключительно приятные. В полдень он сидел напротив Гонории в «Ле Гранд Ватель», единственном ресторане, который не был для него связан с воспоминаниями об ужинах с шампанским и завтраками, начинавшимися в два и оканчивавшимися в рассеянном и неуверенном свете сумерек.

– А как насчет овощей? Ты ведь должна есть овощи?

– Ну, да.

– Есть эпинард, чу-флер, морковка и арикот.

– Давай чу-флер.

– Может, еще что-нибудь добавим?

– Обычно на завтрак у нас что-то одно. Официант притворился, что без ума от детей:

– Ку-эль э миньон ля петит?! Эль парль экзактмент ком ун франсэз!

– А десерт? Подождем пока?

Официант исчез. Гонория с интересом посмотрела на отца:

– Какой у нас план?

– Сначала идем в магазин игрушек на улице Сен-Онор и покупаем все, что ты хочешь. А затем пойдем в водевиль «Эмпайр».

Она задумалась.

– Водевиль – отлично, а магазин игрушек – нет.

– Почему?

– Ну, ты же подарил мне эту куклу. – Игрушка была у нее с собой. – У меня много игрушек. И мы ведь уже больше не богаты, да?

– Да мы и не были… Но сегодня ты получишь все что угодно.

– Ладно, – послушно согласилась она.

Когда у нее была мать и французская нянька, он старался вести себя построже; теперь он сильно расширил границы допустимого; он должен стать ей сразу и отцом, и матерью и не позволить оборваться ни единой связи между ними.

– Позвольте с вами познакомиться! – серьезно сказал он. – Для начала позвольте представиться. Меня зовут Чарльз Дж. Уэйлс, я из Праги.

– Ой, папочка! – Она чуть не лопнула от смеха.

– А как, простите, ваше имя? – продолжил он, и она тут же включилась в игру:

– Гонория Уэйлс, живу на улице Палатин в Париже.

– Замужем или свободна?

– Нет, не замужем. Я свободна. Он указал на куклу:

– Но я вижу, у вас есть ребенок, мадам?

Не в силах предать куклу, она прижала игрушку к сердцу и быстро нашла выход из положения:

– Да, я была замужем, но теперь уже нет. Мой муж скончался.

Он быстро перебил ее:

– Как зовут дитя?

– Симона. В честь моей лучшей школьной подруги.

– Мне очень приятно, что ты хорошо учишься.