«…да только все это было ненастоящее», – хотел сказать он. Провинциальное общество, в котором он с таким удовольствием повращался в течение полугода, уже казалось ему жеманным, фатовским и искусственным.

– Слушай-ка, а ты тоже заметил, когда мы садились в поезд? – спросил он меня через некоторое время. – Две отличные девахи, и совершенно одни! Может, смотаемся в соседний вагон, позовем их пообедать? Чур, моя та, что в синем! – Прошагав полвагона, он вдруг обернулся. – Слушай, Энди! – сказал он, нахмурившись. – Хотел спросить у тебя одну вещь: откуда она узнала, что я водил трамвай? Я ведь никогда ей не говорил.

– Это я сказал!

В этом месте повествования зияет значительный пробел, о котором я знал с самого начала. В течение последующих шести лет, пока я оканчивал Гарвардскую школу права, вкладывался в коммерческие самолеты и в производство прочной дорожной плитки, которая выдерживала новые грузовики, Эйли Калхоун была для меня не более чем просто именем на рождественской открытке; теплыми ночами, вспоминая запах магнолий, я иногда вспоминал и о ней. Изредка кто-нибудь из армейских знакомых спрашивал:

«А что стало с той блондинкой, за которой все тогда бегали?», но я ничего не знал. Однажды вечером в нью-йоркском «Монмартре» я наткнулся на Нэнси Ламарр и узнал, что Эйли была помолвлена с одним человеком из Цинциннати, ездила на север страны в гости к его родителям, а затем разорвала помолвку. Она оставалась все такой же прекрасной, рядом с ней постоянно крутился какой-нибудь жутко влюбленный ухажер или даже сразу несколько. Но ни Билл Ноулз, ни Эрл Шоен больше уже не возвращались.

Примерно в это же время до меня дошла молва, что Билл Ноулз женился на девушке, с которой познакомился на пароходе. Вот, собственно, и все – не так уж и много за целых шесть лет.

Как ни странно, но увиденная мною в сумерках на какойто тихой платформе в Индиане девушка вдруг пробудила во мне желание вновь оказаться на Юге. Девушка в накрахмаленном розовом платье из органди заключила в объятия какого-то мужчину, сошедшего с нашего поезда, и увлекла его к поджидавшей машине – и я почувствовал что-то вроде внезапного укола. Мне показалось, что она унесла его прямо в навсегда утраченный мир того лета, когда мне было двадцать лет, где время замерло и очаровательные девушки, чьи черты я не мог различить, словно их скрывала пелена прошлого, все еще бродят по тенистым улицам. Мне кажется, что поэзия – это мечта о Юге уроженцев Севера. Но прошли месяцы, прежде чем я отправил Эйли телеграмму и тут же отправился вслед за ней в Тарлтон.

Стоял июль. Отель «Джефферсон» выглядел каким-то обветшалым и переполненным; в столовой, которую моя память населяла лишь офицерами и девушками, заседал местный клуб, члены которого периодически разражались песнями. Я узнал таксиста, который вез меня в дом Эйли, но его «И я вас тоже, лейтенант» прозвучало неубедительно. Нас таких там было двадцать тысяч.

Это были три очень любопытных дня. Я могу лишь предположить, что Эйли утратила часть юного лоска, как и полагается в этом мире, но поручиться за это я бы не смог. Внешне она была по-прежнему столь привлекательна, что вас тянуло к личности, рвавшейся с ее уст. Нет, произошедшая перемена была гораздо более глубокой.

Я сразу же заметил, что она теперь по-другому разговаривала. Из ее голоса исчезли гордые модуляции, звучно намекавшие, что ей известны секреты ушедшего яркого и прекрасного патриархального прошлого; теперь для всего этого не было времени, поскольку она стала разговаривать в полушутливой, полуотчаянной новой южной манере. И этой манере в жертву приносились все оттенки, поскольку только так она работала, не оставляя времени задуматься: ни о настоящем, ни о будущем, ни о ней, ни обо мне. Мы пошли на шумную вечеринку в доме одной молодой пары, и нервным и блистающим ее центром была Эйли. Ей было уже не восемнадцать, но в маске дерзкого паяца она смотрелась так же привлекательно, как и всегда.

– Эрл Шоен давал о себе знать? – спросил я ее на следующий день по дороге на танцы в загородный клуб.

– Нет. – Она вдруг ненадолго стала серьезной. – Я часто о нем вспоминаю. Он был… – Она умолкла.

– Болваном.

– Я вообще-то собиралась сказать «мужчиной, которого я больше всех любила», но это неправда. Я никогда его не любила – иначе я бы все равно вышла за него замуж, правильно? – Она вопросительно взглянула на меня. – По крайней мере, я бы с ним так не обошлась.

– Это было невыносимо!

– Конечно, – неуверенно согласилась она. Ее настроение поменялось: она стала насмешливой. – Как же эти янки морочили нам головы! Нам, бедным южным девочкам! Ой, боже ж ты мой!

Когда мы приехали в загородный клуб, она тут же, словно хамелеон, растворилась в незнакомой мне толпе. Танцевальный зал заполнило новое поколение, в котором не было достоинства, отличавшего тех, кого я знал; но никто из них не мог соперничать с Эйли, представлявшей собой частицу его ленивой, лихорадочной сути. Возможно, она заметила, что лишь она одна сохранила изначальное стремление покинуть провинциальный Тарлтон, двигаясь вслед за поколением, которое было обречено остаться без преемников. Когда именно она проиграла битву, разыгравшуюся за белыми колоннами веранды ее дома, я не знаю. Но что-то она рассчитала неверно, где-то промахнулась. Сама ее сумасбродная живость, которая даже сейчас привлекала мужчин, собирая вокруг нее толпу поклонников, не уступавшую свитам самых юных и свежих, была признанием поражения.

Я покинул ее дом все с тем же, часто посещавшим меня в том давно исчезнувшем июле чувством смутного неудовлетворения. Лишь несколько часов спустя, не находя себе места в гостиничной постели, я понял, в чем было дело и сегодня, и всегда: я был глубоко и неизлечимо в нее влюблен! Несмотря на всю нашу несовместимость, она все еще была и всегда останется для меня самой привлекательной девушкой на свете. Я так и сказал ей на следующий вечер. Стоял один из тех хорошо знакомых мне жарких дней, и Эйли сидела рядом со мной на диване в темной библиотеке.

– Нет-нет, я не могу за тебя выйти, – немного испуганно сказала она. – Я ведь не люблю тебя так… И никогда не любила. Да и ты не любишь меня… Я не хотела тебе говорить, но через месяц я выхожу замуж за другого. Мы даже не объявляли о помолвке, потому что я уже объявляла пару раз. – Неожиданно ей пришло в голову, что она могла сделать мне больно. – Энди, это ведь просто глупость, правда? Ты же понимаешь, что я никогда бы не вышла замуж за северянина.

– Кто он? – спросил я.

– Один человек, из Саванны.

– Ты его любишь?

– Конечно да! – Мы оба улыбнулись. – Само собой! Ты думал, я скажу что-то другое?

Не было никаких сомнений, как раньше с другими мужчинами. Она не могла позволить себе иметь какие-либо сомнения. Я был в этом уверен, поскольку передо мной она уже давным-давно не притворялась. Такая естественность, как я понял, объяснялась тем, что она не рассматривала меня в качестве возможного жениха. Под маской врожденных безукоризненных манер она никогда не отступала от познанной ею собственной сути и не могла поверить, что ее можно полюбить по-настоящему, не относясь к ней с безграничным обожанием. Вот что она имела в виду, говоря «искренний»; она чувствовала себя в полной безопасности лишь с людьми вроде Кэнби и Эрла Шоена, которые были неспособны осудить это якобы аристократическое сердце.

– Ну, ладно, – сказал я, словно она спрашивала моего разрешения выйти замуж. – А могу я попросить тебя об одной вещи?

– Проси о чем угодно.

– Давай съездим в лагерь.

– Но, милый, там ведь ничего не осталось!

– Это неважно.

Мы пошли в центр города.

Таксист в стоявшей перед гостиницей машине повторил вслед за ней:

– Там сейчас ничего нет, капитан!

– Неважно. Поехали.

Через двадцать минут он остановился посреди широкой незнакомой равнины, на которой белели свежие хлопковые поля, отделенные друг от друга сосновыми рощицами.