Здесь было некому приносить соболезнования, потому что никто не чувствовал утраты. Здесь не было искренних слез и болезненных воспоминаний. Здесь каждый хотел как можно скорее закончить с неизбежным долгом и оставить покойницу почивать с миром. Священник дымил фимиамом, удушливый запах поднимал волнами страх в сгорбившихся у стенки людях. Они думали, что надо будет заранее выбрать место на кладбище и, наверно, можно заказать памятник, и следовало бы больше откладывать на черный день, и не съела ли моль припасенное на сей скорбный час платье, и как оно все будет, ведь жизнь так страшна.
Проведя все необходимые обряды, гроб с покойницей опустили в землю и засыпали коричнево-черной массой из песка, чернозема и корней розовых кустов. Добрые и богобоязненные соседи, возможно, еще придут сюда на церковные праздники, чтобы скосить траву, положить освященное яблоко или искусственный букет. Не потому, что они любили находящегося под их ногами человека, а потому, что так надо. Потому что могила человека - это святое место.
Через пятнадцать лет огороженный темно-синим металлическим забором квадратик земли на кладбище будет выглядеть вполне ухоженным, в отличие от дома, в котором проходили похороны. Он будет оставлен, разграблен и заброшен. Грушево-яблочный сад зарастет травой, старые трухлявые деревья пошвыряют свои сухие ветки на крышу избушки. Когда-то приветливая, она будет мертва и обречена на постепенное разложение. Она исчезнет, растворится, словно ее никогда и не было, точно так же, как и жившие в ней люди.
***
Написав два пропущенных теста, проспав три скучнейших лекции и посидев пару часов в библиотеке, Лика, наконец, вышла из университета. Ей абсолютно не куда было спешить, и, будь ее воля, она ни за что не вернулась бы в бабушкину квартиру, но больше идти было некуда.
Прошел дождь. Асфальт сверкал, как самоцветы, радуясь тому, что и его черная поверхность в кои то веки наполнена красками, не хуже какого-нибудь озера. Солнце, определенно, забавляла такая необоснованно проснувшаяся павлинья гордость, но оно позволило себе вдоволь наиграться с этим серым и невзрачным. Было то время суток, когда оно находилось ровнехонько на линии горизонта, и оторвать глаза от асфальта было просто не возможно. Отблески от луж ослепляли, горели неистовым светом. Прохожие шли, опустив головы, натыкаясь друг на друга, морщась и щурясь. Неразберихи в общую картину добавлял сильный ветер.
Выйдя из метро, Лика, как обычно, не стала дожидаться автобуса, и пошла пешком. Три остановки - это еще десять-пятнадцать минут отсрочки до неминуемого. Уже больше месяца девочка возвращалась в пустую квартиру, но все равно не могла к этому привыкнуть. Не могла не ждать на пороге близкого человека, не могла не искать глазами бабушкин силуэт в темном окне, где раньше гостеприимно горел свет. Не могла не хотеть еще раз услышать ее одновременно ласковый и встревоженный голос. Было странно думать, что врачи, назначившие Лике принудительное лечение, действительно верят в то, что эту боль можно вылечить. Да еще загадочный доктор со своим нелепым предложением. Хотя девочка вполне могла проследить ход мыслей специалиста. Ей, конечно, не с кем поговорить, она, абсолютно естественно, держит все наболевшее в себе, и монолог с тетрадкой поможет ей отпустить прошлое, разобраться в себе и увидеть перспективы на будущее. Вот только Лика не хотела ни с кем ни говорить, ни делиться своими чувствами. Она никогда не была одним из тех людей, кому становится намного легче после того, как они поплачутся в жилетку товарищу. Да, у Лики не было товарищей, способных выслушать, но они ей были не нужны. Да, ее прошлое стало преследующей ее химерой, но она не готова его зачеркнуть. И дневник ей ничем не поможет, он не вернет родителей, не вернет бабушку и даже не накормит пустоту вокруг и внутри ее.
После дождя в воздухе пахло осенней листвой - желтой, красной, коричневой. Несмотря на ветер, было тепло. Казалось, лучи солнца дотягивались до самых глаз, кололи их, резвясь, купались в искрящихся лужах, гладили мокрый асфальт.
Напротив Лика увидела, как ей показалось, знакомую фигуру. Из-за солнца нельзя различить лицо. Кажется, это мальчик, на голове у него натянут капюшон. Мальчик остановился на пешеходном переходе, посмотрел налево и твердо зашагал по дороге. Лика пыталась вспомнить, где она могла видеть этого подростка. Ее размышления были прерваны визгом тормозов. Там, где только что шел мальчик, теперь стоял сопящий автобус. Мальчик просто не мог не заметить его приближение, наверняка он подумал, что машина остановится и спокойно начал переходить дорогу. Или может быть, он не остановился из принципа, ведь по правилам дорожного движения транспорт пропускает пешеходов. Но никогда не стоит идти против воли массы.
Час-пик. Толкаясь и бранясь в тесноте, люди возвращались с работы, чтобы, наконец, сесть у телевизора с тарелкой лапши и забыть обо всех горестях. Сейчас они, один за другим, выходили из автобуса, не по своей воле став соучастниками преступления. Люди обступили автобус и лежащее на дороге тело ребенка. Водитель с раскрасневшимся лицом звонил в скорую и полицию, проклиная тот день, когда его выгнали из института, и он пошел на курсы шоферов.
Лика неуверенно подошла к толпе. Судя по тому, что никто не пытался предпринять каких-либо реанимационных действий, подросток был мертв. Тело распласталось на дороге, руки и ноги были изогнуты в неестественной позе, капюшон упал с лица. Рядом лежали слетевшие с головы наушники, из которых все еще доносилась музыка. Над всхлипами и оханьями прохожих разносилась негромкая мелодия, на которую никто не обращал внимания.
Все происходящее казалось гротескной пародией на реальность. Лика подошла чуть ближе и заглянула в лицо жертвы. На земле лежала Девочка с Серебряными Волосами.
Лика застыла, как парализованная. Только когда вой приближающейся сирены достиг ее нервов, словно лезвие пилы, она отпрянула прочь и быстро зашагала домой.
***
- Ты знаешь, кто я.
- Нет, - ответила Лика.
- Ты знаешь, кто я, - настойчиво повторила Девочка с Серебряными Волосами.
- Ты умерла? - спросила Лика.
- Ты меня убила, - улыбнулась Девочка и начала таять в воздухе. Очень скоро от ее осталась только серебряная дымка, как осенняя паутина, усыпанная капельками сверкающей росы. Сквозь эти бриллианты начали просвечиваться солнечные лучи. Где-то был рассвет. Это было удивительно красиво. Лика подставила лицо под тепло лучей, но почему-то не почувствовала их прикосновения. Все происходящее было захватывающим фрагментом реальности, которой Лика не принадлежала. Ее не было в этой чудесной картине, она была зрителем, которому не суждено по достоинству оценить всю прелесть нарисованного мира. Девочке показалось, что ее обманули, стало грустно. Солнце взошло, и предрассветное серебро раннего утра расплавилось в сплошное белое пятно. Все исчезло. Лика проснулась. В каком-то сером невзрачном лесу. Возле сухого поваленного дерева. Где кто-то тихо пел колыбельную.
***
Нож был отобран. Зеркало было спрятано. Ребенка подхватили на руки и отнесли к соседке. Девочка плакала. Она испугалась. Она сделала что-то плохое, но не знала что. Она думала, ее накажут. Каждая молекула воздуха была пронизана детским плачем. Только ребенок плакал на этих похоронах. Ведь она испугалась. Нет, не черного гроба. Откуда ей знать, что несут эти взрослые в дом. Чего-то большего. Чего-то необъяснимого. И этому горю не было конца.
Маленькая девочка не хотела ни играть, ни есть оставленные соседкой конфеты. Она сидела, зашившись в углу незнакомого дома, оставленная всеми, наказанная за что-то ужасное. И тут появилась бабушка, добрая бабушка, всплеснувшая руками, увидев заплаканного ребенка на полу. Бабушка отнесла ее домой, накормила и, уложив спать, рассказала сказку. Бабушка победила это страшное, она не впустила его, она не знала о нем.
Засыпая под колыбельную бабушки, Лика проснулась в своей квартире. Она открыла глаза, но заветное ощущение того, что это был лишь сон, не пришло. Она подождала еще минуту и еще минуту. Ничего. Что-то страшное из ее сна вырвалось наружу, и рядом больше нет бабушки, чтобы защитить от него.