Предложенное лекарство было весьма сомнительным. Чем может помочь напрасная трата бумаги и времени? Однако это было намного лучше, чем стационарное лечение в клинике, и Лика пообещала.
На этом аудиенция у психотерапевта закончилась.
Лика выскочила из дверей кабинета, как из бани, заполненной фимиамом и горящим воском. Почему-то ей было трудно дышать и трудно думать.
Было ощущение, словно все время, отведенное для сеанса, доктор ставил на ней эксперименты. Жуткие, беспощадные эксперименты над ее сознанием. Он фактически ни о чем ее не спрашивал, но у себя в голове он уже разделил ее на кусочки, определил те фрагменты, что больше не пригодны для использования, и наметил план действий по их удалению. Ну уж нет. Лика не позволит врачу изменить себя. Пусть экспериментирует на мышах. Или кроликах. У мальчика, сидящего в очереди к педиатру, в руках шевелился кролик. Маленький. Рыжий. Живой. Сидящая рядом женщина отчитывала парня на чем свет стоит, она-то не знала, что, направляясь в поликлинику, ее сынишка прихватил в рюкзак домашнего любимца. Лика и кролик посмотрели друг на друга. Он сидел съежившись, не соображая, где он и почему его вдруг вытащили из привычной ему картины мира, сделав при этом еще и виноватым. Он бы отдал все морковки на свете, чтобы снова оказаться дома, в своей уютной клетке, где тепло и мягко, где нет незнакомцев, где все привычно и предсказуемо, из дня в день, из месяца в месяц, из года в год. Но не тут то было. Мама кричала. Сынишка рыдал. Прохожие ухмылялись.
Лика вышла из поликлиники.
***
Где-то выла собака. Возможно, у соседей сверху. Или соседей снизу. Только вот почему кругом лес и старые трухлявые деревья? Лика словила себя на мысли, что она спит. Ее мозг давно научился время от времени не отключаться во время сна, и она могла обдумывать свои видения непосредственно во время их просмотра. Это было жутко. Потому что грань между сном и явью полностью стиралась. Потому что, как только Лике начинало казаться, что она управляет своим сном, ей тут же приходилось признать, что это он управляет ею. Деревья становились все толще, а вой все ближе. Под ногами с хрустом ломались сухие ветки. Над головой плотно переплетались голые сучья. Лике стало страшно. Споткнувшись о поваленное дерево, она остановилась и посмотрела вокруг. Внезапно вместо леса глаза наткнулись на пустоту. Абсолютный вакуум без признаков времени и пространства. Идеальная чистота небытия. Лика завертелась вокруг себя, пытаясь нащупать точку опоры. Она поняла, что падает. Кто-то чужой успокаивающе погладил ее по плечу. Доктор. "Все будет хорошо, - пообещал он. - Это совсем не сложная операция. После удаления этой ненужной части ей станет гораздо лучше". Лика уцепилась за поручни медицинского кресла и развернула голову в сторону человека, с которым разговаривал врач. Кажется, это бабушка. Или Вера Павловна. Кто-то из них подписывает протянутые доктором бумаги. "Не надо, пожалуйста", - застонала Лика, но близкого человека заслонили аспидные глаза. "Вырежем крошечный кусочек". Лика, вернее ее не спящая часть мозга, почувствовала себя преданной. Обида стала жечь глаза, и сидящая в хирургическом кресле Лика расплакавшись, проснулась. Холодный пот покрывал каплями все тело девочки. Она с облегчением осознала, что это был только сон и перевернулась на другую сторону. "Мне нельзя засыпать", - подумала она, но усталость не позволила ей зажечь свет и встать с постели. Как только глаза снова закрылись, Лика вновь оказалась в лесу. Здесь было так же пустынно и дремуче, как и в первый раз, но девочка больше не хотела из него выбираться. Сев на поваленное дерево, она покавыряла сухим сучком в покрытой листьями земле, прислонилась к широченной сосне и заснула.
***
Будильник монотонно возгласил о наступлении нового дня. Не успев толком проснуться, Лика зажмурила глаза и тяжело вздохнула. Обида из ее ночного кошмара вернулась, и теперь стала абсолютна реальной. Не нужно было заумных сонников, чтобы растолковать ее видение. Да, она никогда не вписывалась. Да, ее считали на такой, как все. Да, ее хотели бы изменить. Да еще этот чертов доктор.
Что ж, возможно, она сама не против измениться, но только куда более радикально, чем он может себе представить. Маленькой операцией здесь точно не обошлось бы.
Лика встала с кровати и побрела в ванную. Сегодня они с Верой Павловной должны сходить в агентство ритуальных услуг, чтобы выбрать и заказать памятник для бабушки. От мысли об этой миссии у Лики начиналась нервная дрожь в руках, к горлу подступал мешающий сделать вдох ком заглушенных рыданий. Ощущение всеобъемлющей пустоты из сна медленно перетекало в реальность. Единственным способом выдержать все это было закрыть дверь в свое сердце, свой разум, усыпить их, чтобы ни одна самая крошечная мысль не могла пробраться и свалить наотмашь так тщательно выстроенное из молчания и фатализма спокойствие. Это был Колосс с тонкими, как у цапли ногами, которые могли обрушиться в любую секунду от незаметнейшего прикосновения мельчайших крупиц боли. И тогда катастрофы избежать бы не удалось. Лика медленно вытерла полотенцем лицо. Глаза были пустыми, реальность не должна была проникнуть в сознание, не должна была там безжалостно атаковать еле держащегося на плаву Колосса. Хотелось где-нибудь спрятаться от всего мира, укрыться полотенцем как шапкой-невидимкой, сделаться маленькой как Дюймовочка, незаметной для глаз человека. Лика сидела в оцепенении на краю ванной и не могла заставить себя пошевелиться.
В квартиру вошла Вера Павловна. У нее был свой ключ уже около года, с тех пор, как бабушке в первый раз стало очень плохо, и ее отвезли в больницу. После этого бабушка дала Вере Павловне ключ, на всякий случай, до сегодняшнего дня женщина им не пользовалась.
Лика начала одеваться. Аккуратно прошлась по складкам на юбке, не спеша застегнула маленькие пуговицы на блузе, расправила цветастый платок на шее, надела свое красное осеннее пальто. Она одевалась, как делала это тысячи раз до этого, но что-то в ее движениях выдавало человека, который не знает, что и зачем он делает, который ведет себя, словно загипнотизированный, и одновременно отчаянно боится выйти из состояния гипноза.
Вера Павловна закрыла квартиру. Через несколько лестничных проемов, автобусных остановок и пешеходных переходов их ждали люди, для которых смерть была источником всех благ.
***
В бюро ритуальных услуг было сумрачно и прохладно. Казалась наивной сама мысль о том, что сюда может проникнуть свет. Шуршащий разноцветными ароматными листьями ветерок и еще греющее солнце остались далеко в ином мире, за дверями этого обдающего сыростью подвала с уложенными штабелями памятниками и неестественно яркими венками из искусственных цветов.
Заботливая консультант вкрадчивым шепотом рассказала о достоинствах и недостатках разных видов камня, показала несколько уже готовых памятников, спросила, есть ли у Веры Павловны с собой фотография, чтобы сделать с нее гравировку.
Какой из этих блестящих черных камней хотела бы видеть на своей могиле бабушка? Какие цветы должны быть рядом с ее портретом на памятнике? Насколько хорошо нужно знать человека, чтобы угадать с этим последним желанием? И можно ли вообще это сделать? Как глубоко надо проникнуть в мысли человека, в его чувства, переживания, чтобы найти ответ на такой простой вопрос: какой должна быть твоя могила?
Имеет ли это, в сущности, значение для кого-то еще кроме в растерянности топчущихся по бюро родственников? Или все это - лишь судорожные попытки исправить то, что не может быть исправлено, попытки, подстрекаемые совестью, нашептывающей об обидах, резких словах, постоянной нехватке времени, всем том, за что теперь отчаянно больно.
Со всех сторон на Лику смотрели глаза бабушек и дедушек, а иногда и совсем молодых людей. Одни портреты были сделаны удачно, другие, очевидно, гравировались с фотографий не лучшего качества. Наверно, в их жизни не было моментов, которые хотели бы запечатлеть на пленку их близкие. Но независимо от качества работы, все портреты обладали той удивительной чертой, которая, как утверждают, свойственна только лику Моны Лизы. Они следили за посетителями и за работниками бюро. Нельзя было бросить взгляд, чтобы не наткнуться на чьи-то глаза, добрые или не очень, радостные или, чаще, грустные. Все эти бабушки в платочках, дедушки в сверкающих боевыми наградами пиджаках, девушки с широко распахнутыми глазами, юноши с упрямой морщинкой на переносице, дети с невинными улыбками, все они лежат в земле. Год за годом, век за веком, слой за слоем, они лежат, молча, не жалуясь, не обвиняя, не осуждая, не существуя. К одним мы приходим, за одних мы ставим свечки, о других уже давно некому думать, они растворились во времени, словно их никогда и не было, словно они не жили, не чувствовали, не мечтали. У них даже не осталось могил. Они превратились в ничто. И вся земля под нашими ногами хранит в себе это ужасное ничто, к которому так или иначе ведут абсолютно все дороги.