Лика молча кивнула в ответ и начала пятиться к дверям.
Пытаясь отдышаться уже на коридоре и перебирая в памяти смысл сказанного, Лика услышала слова "на первой странице". "Он, что, понял, что я соврала?", - подумала девочка.
Вернуться туда, с чего все началось. Это казалось разумным. Только что это за поступок, о котором она жалеет? Таких поступков много, какой из них был первым? Что, если ее жизнь изменило что-то, чего она не помнит, потому что была слишком маленькой, чтобы отдавать отчет в своих действиях? Как всегда, слишком много вопросов и ни одного ответа. И совсем никакого чудодейственного облегчения. По-прежнему тяжело и тревожно. За что только сей психотерапевт получает свою зарплату.
Лика горестно ухмыльнулась и побрела к выходу из поликлиники. В узких коридорах на этот раз никого не было - наверно, солнечная погода помогала горожанам не болеть.
Домой идти не хотелось, и Лика отправилась в парк. Раньше, когда девочка училась в школе, они с бабушкой гуляли по парку каждое воскресенье. Смотрели на шустрых белок, пытались вспомнить названия всех рассмотренных в высоте деревьев птиц, собирали разноцветные букеты из шуршащих ароматных листьев. Теперь в парке было сложно отыскать хотя бы одну белку, да и листья под ногами не вызывали прежнего восторга. И все равно Лика любила этот парк, его тишину, его высокие, изогнутые сосны, его тень и его покой.
По центральной дороге парка шел мужчина с рюкзаком за спиной. В рюкзаке был некий механизм, а в руках у рабочего была длинная трубка, похожая на шланг пылесоса. Трубка быстро засасывала в себя желтые, красные, коричневые опавшие листья, и мужчина оставлял за собой абсолютно чистую тропинку, обнаженный асфальт без намека на осень. На фоне нерасчищенной земли под деревьями эта дорога выглядела неестественно и убого, словно пожилая дама, которой разгладили лицо, забыв при этом про ее морщинистые руки, сгорбленную спину и гардероб из прошлых десятилетий.
Лика свернула на одну из боковых тропинок и оказалась в сумраке, обрамленном вековыми деревьями. Здесь было тихо и прохладно. Здесь можно было просто сесть на лавочку и ни о чем не думать. Здесь можно было забыть о кривляющихся обоях, мечущем глазами огонь психотерапевте, найденном зеркале и даже бумажных корабликах. Здесь можно было забыть обо всем.
Она опять была маленькой девочкой. Она была счастлива, потому что она шла рядом со своим отцом. Неизвестно почему и неизвестно какой ценой, но он согласился забрать ее из детского сада. Лика крутилась перед ним, как заведенная, прыгая то на одной, то на второй ноге, переполняемая восторгом от того, что какие-то незнакомые прохожие видят ее вместе с папой. Вдруг она оступилась и полетела на асфальт. Коленки оказались разбитыми, на белые носочки потекла кровь. Правда, эта неудача ничуть не испортила настроение. Лика не помнила, было ли ей больно, она хотела всеми силами показать папе, что все в порядке, все по-прежнему хорошо. А потом они дошли до дома, где их встретила мама с поджатыми губами, она говорила что-то обидное папе и мазала коленки зеленкой. Лике хотелось кричать, что папа не виноват, но она молчала. А потом, спустя день или два, она показывала папе свою коллекцию засушенных листьев. Папа должен был отгадывать названия деревьев, но абсолютно во всех экземплярах ему удавалось рассмотреть признаки только клена. Наверно, он просто забыл о существовании других растений, и потом, это была всего лишь глупая детская игра.
Лика открыла глаза. Она старалась не вспоминать о папе, когда он был пьяным, ей казалось, что о мертвых нельзя думать плохо. Проклятые завитушки нарисованных на обоях цветов сомкнулись возле ее горла, защелкнувшись на маленький замочек. Девочка встала. Пора идти домой.
На центральной улице было все еще много народу. Здесь продавали сладкую вату и мороженое. Дети тащили своих родителей к ярким палаткам с пугающими масками, резиновыми змеями, воздушными шариками и мягкими игрушками. На скамеечках сидели портретисты. Одни обещали точнейшее сходство, другие - создание романтического образа, третьи - шаржи за полцены.
Рядом с билетной кассой стоял молодой человек в серой куртке. Он продавал сказки. В его руках был веер из красочных обложек. Перебивая сам себя, он говорил разными голосами, воспроизводя известные реплики героев. Но детишек куда более интересовали карусели и лавки со сладостями. Юноша повернулся к Лике. Девочке показалось, что он похож на Ивана Арсеньевича. Только чем? Парень подошел к Лике, улыбаясь и протягивая ей книжку.
- А это сказка для тебя.
Лика попыталась отвертеться от незапланированной покупки, пробормотав что-то вроде того, что она больше не читает детские книги.
- Это тебе, - повторил незнакомец. - И это подарок.
Лика привыкла к тому, что книги раздают только последователи какой-нибудь секты или религиозного учения. Принимать в подарок книгу от незнакомого торговца было так же странно, как прийти в магазин и попросить одолжить немного сахара к чаю.
Девочка сделала шаг назад, но парень бесцеремонно вжал книгу в ее руку и растворился в толпе. Лика даже не успела сказать ему спасибо. Если благодарности вообще были уместными в данном случае. Девочка выискивала в толпе этого странного юношу, но он словно в Лету канул.
- Ну что ж, - подумала Лика, - наверно, у меня настолько жалкий вид, что он подумал, мне просто не обойтись без доброй сказки на ночь.
Девочка повернула подарок лицевой стороной и обнаружила у себя в руках тонкую книжку в черных обложках с названием "Ловец душ".
***
Авторство книги значилось как "народное сказание". Лика любила фольклор. Ей всегда казалось, что в древних, передающихся от поколения к поколению легендах, песнях, рассказах спрятан некий тайный смысл. Но случайно оказавшаяся у нее книга не вызывала желания ее прочитать. Она лежала на столе, как свинцовый слиток, отколовшийся от чего-то чужого, того, что Лике знать совсем не обязательно. Но необходимость скоротать вечер и чем-нибудь дать по шее снова распоясавшемуся одиночеству сделали свое дело. Лика взяла странную книгу в руки.
"Воет, ноет конец града: мастер Оробец хоронит свою дочь. Из окольных городов понаехало родни. Дядюшки и тетушки, двоюродные и троюродные, с женами и с мужьями, с внуками и детьми. Все рыдают, все вздыхают..."
Все несут цветы - пушистые хризантемы, сладкие георгины, пестрые астры и белоснежные розы, покрывающиеся дорожной пылью. Это красочное шествие можно было принять за свадебный поезд, если бы над первыми рядами не покачивался обитый красным шелком открытый гроб.
Наконец, участники процессии добрались до кладбища. Остановились у разрытой ямы, на дне которой пустота смешивалась с грязью и сухими корнями деревьев. Стали прощаться. Началась суматоха. За последним поцелуем выстроилась очередь.
Несчастная лежала в белом платье, длинном, новом, неприятном на ощупь. Никто не подумал о том, чтобы одеть ее во что-нибудь ей более привычное. Ветер безжалостно тормошил подол, словно пытаясь выразить свое возмущение абсолютной неподвижностью молодой девушки. На лоб ей положили церковное изображение с крестиком, руки с иконкой укрыли белым полотном. Всем было горько. Ветер не унимался. Что-то блеснуло. Кто-то чужой отошел от гроба. Мужчина в сером, одет как охотник. Его мало кто заметил. И никто не мог вспомнить, по чьей линии он родственник. Прощание продолжалось, а мужчина не спеша шел по направлению к лесу, не собираясь возвращаться в деревню, чтобы помянуть покойную традиционной кутьей.
Никто не знает, кто он и откуда он приходит. Он ловок, быстр и беспощаден. Его оружие - зеркало, его цель - душа.
Он смешивается с толпой, молчаливо внемлет ее вздохам и всхлипам, терпеливо слушает о жизни усопшего, хотя все, что ему надо знать, - это лишь Имя. Ему достаточно нескольких секунд, чтобы схватить свою добычу. Он склоняется над беспомощным телом, держа наготове маленькое зеркальце. Он проводит им по векам, едва приоткрывая их, вбирая жизненную энергию, заточая несчастную душу за невидимыми замками. После этого он спокойно уходит, унося с собой бесценное сокровище, которое он продаст тем, кто в нем нуждается.