Через пару минут он вернулся с полноватой, несколько испуганной кассиршей, закутанной в огромный вязаный платок.
- Кассир Лоши, - представил он. - Мне вас оставить?
- Ни к чему, - пожал плечами Геннад. - Садитесь, Лоши. День славный.
- Славный... - эхом отозвалась кассирша, нервно теребя концы завязанного на груди платка.
- Вам случайно не знаком этот человек? - Геннад протянул фотографию. И увидел, как расширились зрачки женщины при взгляде на снимок. Такой удачи он не ожидал.
- Где вы с ним встречались? - быстро спросил он, не давая опомниться кассирше.
- Его убили? - подняла она испуганные глаза.
- Как его зовут? - с нажимом повысил голос Геннад, уходя от ответа. С некоторых пор он взял себе за правило на вопросы не отвечать.
- Не знаю... - пролепетала кассирша. - Нет, правда, не знаю. Он покупал у меня билет в Столицу... И всё. Я его один раз и видела...
- И чем же он вам запомнился? Ведь это было почти полгода назад?
- А он... он взял билет в люкс-вагон... А сам... Сам был такой грязный... Нет, лицо чистое, умытое, а костюм мятый, в саже... Словно с паровоза слез.
- Что-нибудь особенное запомнилось?
- Ну... - кассирша замялась и неожиданно зарделась. - Деньги он так небрежно швырнул... Крупные. И акцент у него западный такой, протяжный, с пришепётыванием.
- О чём вы говорили?
- Да так... Он билет покупал... О чём можно говорить? Говорил, любит "трасифо жить"...
- Когда он брал билет?
- Как когда?
- Днём, ночью?
- Ночью. Где-то за полночь.
- Что вы можете ещё сообщить?
Кассирша вконец растерялась.
- Н-ничего...
- Спасибо. Благодарю за информацию. Вы свободны.
- Он мог быть из паровозной бригады? - спросил Геннад Палуча, когда дверь за кассиршей закрылась.
- Да ну! - отмахнулся Палуч. - Паровозные бригады у нас не меняются. А потом, в спецовках они все, Лоши бы сразу так и сказала. Да и зачем железнодорожнику билет брать - так бы сел.
- А взять пассажира на паровоз могут?
Брови Палуча взлетели. Минуту он сосредоточенно раздумывал, затем сказал:
- Вообще-то, могут. И на крыше вагона он мог ехать - там с паровозной трубы такую гарь несёт, что пуще чем у топки сажей перепачкает. Но, с другой стороны, зачем ему мерзнуть на крыше или жариться возле топки, если при нём были крупные деньги? Ишь, в люкс-вагон билет взял. Да за пол этой цены его любой проводник как дорогого гостя бы устроил. А потом, помыться у нас негде, разве что под колонкой. Но паровозную гарь так просто не отмоешь. Лоши бы так и сказала. Она хоть и рохля, но чистюля, каких свет не видывал.
Геннад восстановил в памяти карту местной железнодорожной ветки. Перегон от Кабаньи до Крейдяного проходил лесом и вёрст двадцать пролегал вдоль кордона с Соединёнными Федерациями. Именно здесь псевдо-Таксон и мог подсесть на поезд и забраться на крышу состава. Но где в Крейдяном он смог помыться?
- У вас баня есть?
- А как же. Ещё дед срубил. Попариться с дороги?
Геннад рассмеялся.
- Нет, спасибо. Я прорабатываю версию, где мог помыться мой разыскиваемый. В Крейдяном общественная баня есть?
- Была. Но, когда в воде обнаружили мутагенные органоиды, её закрыли. - Палуч призадумался. - Вот разве что в "стойле"...
- Это что - хутор?
- Нет, - на этот раз рассмеялся Палуч. - "Стойлом" у нас называют публичный дом. Кобылки там... Ну и душ, естественно, есть.
- И где находится ваше "стойло"? - спросил Геннад.
- А прямо по центральной улице. С версту отсюда, в бывшем палаце наркульта.
- Ну, спасибо.
Геннад встал.
- Ну, пожалуйста. Заходи ещё. К нашему, так сказать, шалашу...
- При случае не премину, - улыбнулся Геннад.
- Не промини, не промини, - переиначил Палуч.
Они рассмеялись, пожали друг другу руки и расстались, довольные знакомством.
На улице неожиданно ярко светило солнце, первый снег таял на глазах, беззвучно ссыпаясь с деревьев, капелью срываясь с соломенных крыш. Местами обнажившаяся земля обманчиво пахла ранней весной. Выбирая, где посуше, Геннад зашагал по улице, но всё равно, грязи пришлось помесить достаточно, пока добрался к бывшему палацу наркульта - помпезному зданию с колоннами и двускатной крышей, напоминавшему храмы перводемократической Греллады, существовавшей две тысячи лет назад.
Дверь долго не открывали, несмотря на то, что Геннад, выйдя из себя, забарабанил ногами. Оно и понятно - работа ночная... Наконец послышались торопливые шаги, громыхнул засов, и дверь распахнулась. На пороге стояла, ёжась от холода в одной ночной рубахе, заспанная толстуха.
- Чего спозарань надо? - сварливо гаркнула она. - Вечером приходи!
- Хозяйку надо! - безапелляционно заявил Геннад, намётанным взглядом определив в толстухе привратницу. Отстранив её, он протиснулся в дверь и, сориентировавшись в коридоре, прошёл в холл.
- Ходют тут всякие по утрам... Хозяйку им подавай... - семенила сзади привратница, сбитая с толку напористостью раннего гостя. - И откуда такие прыткие берутся...
Геннад развернулся и ткнул ей в лицо удостоверение.
- Такие прыткие берутся из Столицы, - отрезал он. - Одна нога здесь, другая - там. Чтобы через минуту хозяйка была тут.
Толстуха охнула, присела и выскочила в коридор. К исполнительной власти в домах терпимости относились с особой почтительностью.
Геннад осмотрелся. Большая комната, вдоль стен - диванчики, несколько столиков с мокрыми пятнами сивухи, на полу - окурки. Убирали тут, видно, позднее, после полудня. Он сел на диванчик и фривольно закинул ногу за ногу. С ботинка на пол сорвался увесистый ком грязи.
Через минуту в холл в сопровождении привратницы поспешно вплыла высокая моложавая женщина со слащавым лицом. Одной рукой она поддерживала не застёгнутый халат, другой пыталась поправить всклокоченную причёску.
- Ах, какой гость! - с порога залебезила она приторным голоском. Какой гость у нас! День славный!
Геннад надменно кивнул и небрежно показал удостоверение.
- Статс-лейнант Геннад из столичной центурии. Мэдам...
- Кюши, - умильно подсказала хозяйка дома терпимости. - Мэдам Кюши.
- Мэдам Кюши, я хочу, чтобы вы сейчас собрали здесь всех своих девочек.
Мэдам только глянула на привратницу, и та вновь исчезла.