Поцелуи в лоб и последнее горестное рассматривание дорогого усопшего, понятное дело, отменялись, и к гробу, сделанному из красного дерева и стоившему двенадцать тысяч баксов, потянулась жиденькая очередь желающих потрогать его полировку. Прикоснувшись, каждый шептал что-то, или сокрушенно кивал головой, дескать, ну что тут поделаешь, все там будем, а затем скромно отходил в сторону.

Наконец все попрощались с дорогим Стилетом, точнее, с тем, что от него осталось, и дюжие могильщики, подсунув под гроб ремни, опустили его в могилу. Поскольку Стилет был моим крестным на коронации, распоряжаться похоронами досталось мне, и, увидев, что все подошло к концу, я взял в руку щепотку мокрой земли и величественным жестом бросил ее на крышку гроба. Честно говоря, я с большим удовольствием сплясал бы на этой крышке. Да и многие из присутствующих, я думаю, были бы рады присоединиться ко мне, потому что врагов у Стилета было гораздо больше, чем друзей.

Выполнив последний элемент похоронной процедуры, я побрел к выходу с кладбища. Оглянувшись в последний раз, я увидел, что за мной потянулись и остальные. В отдалении маячили шестерки, бдительно осматривавшие подступы к месту траурного собрания, в котором участвовали не только питерские, но и приехавшие из других городов авторитеты. Если бы в этот момент сюда упала авиационная бомба, то не менее тридцати воров в законе отправились бы объясняться с апостолом Петром.

И я был бы в их числе.

Следующим номером в программе этого дня были поминки в ресторане «На нарах». Простившиеся с безвременно усопшим авторитетом братки направлялись к машинам. Я был согласен с тем, что он отправился на тот свет совсем не вовремя. По мне, так это нужно было организовать еще лет тридцать назад. А еще лучше было бы, если бы его мамаша своевременно сделала аборт. Но, как говорится, история не любит сослагательного наклонения.

Около выхода с кладбища тусовались местные попрошайки. Этакие кладбищенские богомольные крысы, которые знают кладбище наизусть и могут проводить желающего к любой могиле, а также, если нужно, прочитать лекцию по похоронному этикету. Это, значит, чтобы пришедший сюда человек не стеснялся и чувствовал себя, как дома.

Когда я подошел к воротам, одна из сутулых бесцветных баб в непонятных салопах и платках целенаправленно устремилась ко мне. Чувствуя, что сейчас попаду в железные клещи профессиональной вымогательницы, я полез в карман и вытащил какие-то деньги, чтобы сразу же отдать их и, не задерживаясь, идти дальше, но она схватила меня за руку, и я почувствовал в ладони какую-то бумажку. Машинально сжав ее, я посмотрел в лицо этому гнусному существу, и у меня потемнело в глазах. Передо мной стояла Наташа.

Да, да! Та самая бессмертная Наташа, которую однажды застрелил Кемаль, та самая неутомимая охотничья сука, которая шарилась за мной по России и по Европе, та жадная до мужиков шлюха, которая неоднократно предавала, а потом спасала меня, а в паузах между этим забиралась ко мне в постель, та женщина, которую я сделал миллионершей и которая, несмотря на открывшиеся перед ней возможности, опять оказалась в какой-то очередной и наверняка имевшей самое прямое отношение ко мне заблуде.

Конечно же, она была загримирована.

– Позвони, – тихо сказала она, затем выхватила из моих остановившихся пальцев стольник, который я приготовил для нее, и, униженно кланяясь, похромала прочь.

Я потряс головой, сунул бумажку в карман и пошел к выходу.

Поставив «лендкрузер» напротив ресторана «На нарах», Доктор быстро обежал машину и открыл передо мной дверь.

Вообще-то такие церемонии были совершенно ни к чему, мне было бы гораздо удобнее самому открыть дверь и выйти по-человечески, но, пока мы ехали, я решил разыграть небольшой спектакль и сказал об этом Доктору. Он хмыкнул и кивнул. Так что я вышел из машины, как какой-нибудь президент «Лукойл», и перешел через дорогу в сопровождении Доктора, который озабоченно оглядывался и держал руку за пазухой.

Несколько человек, приехавших с кладбища одновременно со мной, увидели это, и моя цель была достигнута. Теперь о моем торжественном приезде узнают все. Это было мне весьма на руку, потому что после гибели Стилета я автоматически оказался над общаком, и подпустить немного важности и значительности было не лишним.

Войдя в кабак, я сдал ствол гардеробщику и прошел в зал.

С тех пор как однажды повздорившие Гусар и Хмурый, каждый со своей братвой, устроили тут стрельбу в стиле голливудских боевиков и сильно попортили обстановку, общим решением было установлено правило сдавать оружие при входе. Тогда трупов не было, но кто знает, чем может обернуться подобная разборка, если ковбои будут потрезвее или у кого-нибудь из них случайно окажется при себе граната.

Вокруг столов, составленных большой буквой «П», толпились мрачные и молчаливые соратники Стилета, «мерседес» которого два дня назад взлетел на воздух на Ленинском проспекте.

Столы были покрыты белой скатертью и уставлены закусками и многочисленными бутылками. Авторитеты и воры рангом пониже, то есть – просто уважаемые урки, ходили кругами и бросали косяки на выпивку и закусь. Но, поскольку это были все же поминки, а не обычная пьянка, все ждали приглашения и прочих полагавшихся по этикету реверансов.

Я вошел в зал, и все повернулись ко мне. Разговоры стихли.

Окинув взглядом собрание, я сделал небольшую паузу и сказал:

– Прошу, уважаемое общество, присаживаться к столу.

Застучали отодвигаемые стулья и через несколько минут все расселись по своим местам. Стоя во главе стола, я от нечего делать пересчитал обращенные ко мне лица. Их было сорок девять, а со мной, стало быть, ровно пятьдесят. Хорошее число. Круглое. Практически здесь был весь питерский криминалитет, так сказать, высший эшелон теневой власти.

Кто-то из сидевших в этом зале людей смотрел на меня с подозрением, кто-то ждал моих слов, чтобы из них заключить, что же это за Знахарь такой неожиданно образовался над воровской кассой, а на некоторых лицах я легко читал уважение к человеку, который не постеснялся грохнуть вставшего ему поперек горла Стилета. Увы! Такие мнения тоже имели место, но их, как теперь говорят по телевизору, не озвучивали, потому что подобные разговоры могли выйти боком. Для многих произошедшее со Стилетом было исполнением давней мечты, воплотить которую самим у них просто духу не хватало…

В общем, лиц было много, и выражения на них были самые разные.

Общим же было плохо скрываемое любопытство, ожидание чего-то нового и, разумеется, нетерпение, касавшееся стоявшего на столе угощения. Но все это было более или менее старательно упрятано под маской сдержанной мужской скорби и озабоченности проблемами, образовавшимися вследствие неожиданного изменения расстановки сил и фигур.

Оглядев коллектив, я взял в руки бутылку «Смирновской», с хрустом отвернул ей голову и сказал:

– Господа, прошу вас налить водки. Я хочу сказать несколько слов.

И, подавая пример, налил себе.

За столом зашевелились, зазвенели рюмки, забулькала водка, и через минуту я снова увидел перед собой сорок девять обращенных ко мне лиц. И сорок девять полных рюмок, повисших над столом.

Я откашлялся и произнес короткую речь.

– Сегодня мы проводили в последний путь нашего товарища, уважаемого и авторитетного члена нашего коллектива Владимира Федоровича Толокон-никова. Друзья называли его Стилетом, и это вполне заслуженное погонялово в точности соответствовало его личным качествам. Он был смелым, решительным и принципиальным человеком. Но рука неизвестного нам пока наемника, рука трусливой крысы, побоявшейся встретиться с ним лицом к лицу, оборвала его жизнь. Мы найдем его, и справедливое возмездие восторжествует. Но это будет потом, а сейчас мы собрались здесь, чтобы почтить светлую память Стилета, вора в законе и уважаемого всеми нами человека. Да будет ему земля пухом.