– Вас тут двое! – воскликнула она. – Если вы приблизитесь ко мне, то я закричу и мои девушки услышат меня, и сюда за мной примчатся слуги моего отца!
– Мы приблизимся к тебе ровно настолько, насколько ты пожелаешь, о госпожа, и не забывай, что это мы спасли тебя от той старухи, разрушив ее чары прибрежным камушком, – сказал Ади.
– Какие чары и что за камушек, о сарацины? – спросила девушка, не очень, впрочем, нам доверяясь, потому что одновременно она пошарила рукой у пояса, и нашла подвешенный к нему короткий нож, и положила руку на его рукоять.
– А как по-твоему, госпожа, почему ты оказалась в реке? Разве ты не помнишь, что старуха загнала тебя в воду, размахивая перед твоим лицом сжатым кулаком, а ты покорно отступала перед ней? И ты была как те, что грезят наяву, и мы испугались за тебя, и я поднял камушек, и метнул, и попал тебе между лопаток, – растолковал Ади.
– Этого не могло быть! – не совсем уверенно и все же достаточно упрямо отвечала она. – Этого не могло быть…
Но по ее лицу мы поняли, что Ади своим объяснением смутил ее, и она задумалась о кознях старухи, и мало радости доставляют ей эти размышления.
– Если общество наше тебе неприятно, мы можем уйти, о госпожа, – сказал тогда Ади. – Ибо мы – не тюрки-кочевники, мы из благородных арабов, и поэтому не причиним тебе зла. К тому же нам не подобает смотреть на открытые лица женщин, которые нам не принадлежат. Будь я твоим отцом, о госпожа, ты до самой свадьбы не покинула бы дома. Накажи Аллах того, кто позволяет такой красавице разгуливать с непокрытым лицом, чтобы ее мог сглазить первый встречный! Пойдем, о Джабир, вернемся в лагерь.
– Вернемся, о Ади, – немедленно согласился я, потому что и впрямь наступило время возвращения.
Девушка решительно повернулась и снова шагнула в воду реки, чтобы переплыть ее и вернуться к своим подругам.
И тут Ади произнес стихи. Ибо если благородному арабу приходят на ум стихи, он обязан поделиться своей радостью с друзьями и произнести их.
И вот эти стихи:
Явилась она, как полный месяц в ночь радости,
И члены ее нежны, и строен и гибок стан.
Зрачками прелестными пленяет людей она,
И алость ланит ее напомнит о яхонте.
И темные волосы на бедра спускаются —
Смотри, берегись же змей волос ее вьющихся.
Услышав первый бейт, девушка застыла, словно каменная. А когда прозвучал третий, она повернулась, и на губах ее блуждала улыбка, и во взгляде была радость.
– Прибавь, о Ади! – потребовала она.
И он прочитал другие стихи:
О девушка, ловкость ее воспитала!
У щек ее солнце свой блеск занимает.
Явилась в зеленой рубашке она,
Подобной листве, что гранаты скрывает.
И молвили мы: «Как назвать это платье?»,
Она же в ответ нам сказала прекрасно:
– Мы этой одеждой пленяли сердца
И дали ей имя «пленяющая сердца».
– Прибавь, о Ади… – прошептала девушка.
– Очередь – за тобой, о госпожа, – возразил он.
И, к огромному нашему удивлению, дочь франка ответила арабскими стихами:
Награди Аллах возвестившего, что вы прибыли
Он доставил мне наилучшее, что я слышала.
Будь доволен он тем, что порвано, подарила бы
Ему душу я, что истерзана расставанием.
– Тебя слишком взволновали стихи, о госпожа! – воскликнул Ади, ибо и в голосе девушки, и в ее взгляде было какое-то безумие, еще не буйное, но, во всяком случае, непонятное и необъяснимое. – Если мы тому виной, то мы оставим тебя и возвратимся к нашим всадникам, а ты…
– Нет, постойте! – девушка не произнесла эти слова, а скорее выкрикнула, и вскрик этот был подобен тому, что издают раненые. – Побудьте со мной еще немного, поговорите со мной, о дети арабов! Ведь я так давно не слышала стихов на этом языке!..
– Ты приказываешь, мы повинуемся, о госпожа, – отвечал Ади, весьма удивленный.
– На голове и на глазах, – подтвердил нашу покорность я. – Кто научил тебя нашему языку, о госпожа?
– За мной ходила пленная сарацинка, она учила меня арабскому языку и рассказала об Аллахе, – объяснила девушка. – И она читала нараспев стихи, равных которым я нигде и никогда не слышала. О Ади, о Джабир, если бы вы знали, какую тоску будили в моем сердце эти стихи! А окончив их, Зейнаб говорила: «О доченька, ты родилась в землях, где не знают толка в женской красоте, достоинствах и совершенствах! Но ты вырастешь, и мы уедем туда, где не приходится весь год кутаться в звериные шкуры, где никто не вешает на стены толстые ковры лишь потому, что от стен тянет холодом, где красивые женщины ходят в легких шелках, звеня запястьями, и купаются в водоемах, вода которых благоухает розами! Мы уедем туда, где поэты соревнуются, кто лучше опишет красавицу, и лучшему из них повелитель правоверных дарит кафтан со своего плеча! Здесь нет для тебя достойного мужа, клянусь Аллахом!» И она плакала, и ругала наших мужчин, которые бьют своих жен, даже самые знатные из них, и тосковала по своей родине.
– Что стало с ней, о госпожа? – одновременно спросили Ади и я, хотя ответ был нам ясен, ибо тоска по родному дому убивает.
И не напрасно рассказывают, что когда Аммар Ясир, верный и преданный, бежал из Мекки в Медину, то пророк, да благословит его Аллах, после первых приветствий спросил о Мекке:
– В каком состоянии ты покинул Мекку и ее долины?
– Деревья в Мекке зазеленели, – отвечал Аммар Ясир, – воды прозрачны и воздух чист.
– Да успокоятся сердца! – воскликнул пророк. – Не говори больше о красотах Мекки, ибо огонь в моем сердце все еще не улегся.
Мы рассказали это предание девушке, и она одобрила его.
– Зейнаб умерла больше года назад, а я осталась жить среди людей, не знающих, что такое музыка и пение, и я ни с кем не могла говорить о тех стихах и мелодиях, потому что наши женщины не поняли бы их прелести, – сказала девушка. – И я стала тосковать так же, как тосковала она. Я хотела ходить босая по разноцветному мрамору, которым выложены края водоемов, и бегать в саду среди цветов, и слушать из-за занавеса длинные сказки, ради которых в женские покои приглашают лучших рассказчиков, и чтобы в сказках непременно были и любовь, и разлука, и расставание, и сближение…
– Пойдем с нами, о госпожа! – пылко воскликнул Ади. – Ты будешь жить такой жизнью!
– Не могу, – вздохнула она. – Ибо я – христианка, а вы – мусульмане. Я не должна изменять своей вере.
И возразить тут было нечего.
Мы не так хорошо знали богословие, чтобы доказать преимущества Корана, да и она, будучи женщиной, не настолько разбиралась в вопросах своей веры, чтобы спорить о ней.
– Как звать тебя, о госпожа? – спросил Ади.
Она задумалась.
– Я не хочу говорить тебе свое имя, поскольку тогда ты поймешь, чья я дочь, а вы с ним враги, – вполне разумно ответила она. – Зови меня Абриза, о Ади, как звала меня моя Зейнаб, мне нравится это имя, и я готова на него откликаться! А имя, которым меня окрестили, мне вовсе не нравится.
– Если бы ты позволила увезти себя, о госпожа, и если бы ты перешла в нашу веру, то получила бы наипрекраснейшее имя, – сказал Ади. – Ты звалась бы Камар аз-Заман…
– Ибо ты воистину достойна зваться Луной времени, – подтвердил я. – Клянусь родинкой, что украшает твою овальную щеку…
– Сколько мне пришлось вытерпеть из-за этой родинки, о Джабир! – воскликнула Абриза. – Когда я только родилась, моя тетка Бертранда, которой отец доверил следить за моим кормлением и воспитанием, увидела эту родинку и сказала: «О несчастье, на лице у ребенка – метка дьявольского когтя!» И она до сих пор уверена, что мне покровительствуют какие-то зловредные демоны. А я никаких демонов в глаза не видела и не слышала, о Ади, о Джабир!