– И убитый воскреснет?

– Может быть, и да, а может быть, родится другой, – твердо сказал Грэм, очень довольный собой. – Так – вам нравится? Вина не хотите?

– Так ведь чужое…

– Глупости, куда старухе столько вина. Мы в прошлую ночь вон тот ящик почти опорожнили, но одна бутылка еще есть.

– Не могу, – отказался Ять. – Я гость…

– Я тоже гость, но мы художники, – возразил Грэм. – Мы никогда не возьмем вещей или денег, но все вино мира принадлежит нам. – Он взял из дальнего ящика последнюю пыльную бутылку, ловко вышиб пробку и принялся жадно пить, запрокинув голову.

– Оставьте, товарищ, – робко попросил Трубников. – По-братски…

Грэм неодобрительно хмыкнул, но пару глотков непрошеному братцу оставил.

Старухино вино оказалось превосходно, еды она не предложила, и после третьей бутылки терпкого веселого напитка он-таки охмелел. Все события последних дней – встреча с Таней, эсер, арест, ходуны, татары, – смешались у него в голове. Ни одно из них – кроме, конечно, возвращения к Тане, на котором тоже с самого начала лежала печать странной обреченности, – больше не имело веса. Все это могло быть, могло не быть, а больше всего похоже было на тяжелый, отрывистый сон; и если сам он, опытный сновидец, мог так существовать весьма долго, – для страны, хотя бы и такой дикой, прелестной и печальной, как Крым, все это было куда как неблаготворно. Сказывались бессонные ночи, и Ять задремал, привалившись спиной к неподвижно сидящему Грэму. Когда он просыпался, ему казалось, в подвал набились какие-то новые люди, прячущиеся от очередной власти. Ять тряхнул головой, отгоняя морок. Голоса были прежние: властители опять спорили. Отчего русские так много спорят, и всегда в подвале? На воле, знать, времени не хватает, или слишком боятся попасть в подвал, тогда как в подвале бояться уже нечего… Кто-то тяжело, гулко – так, что слышно было в подвале, – колотил в дверь.

– Господи! – взвизгнул Трубников.

– Облава, – сквозь зубы прошипел Свинецкий. – Всем молчать! Кто посмеет пикнуть – пристрелю!

Некоторое время сверху доносились только невнятные ругательства старухи да мягкий басовитый говор вошедшего. Наконец крышка тайного хода откинулась, и по деревянным ступеням заскрипели тяжелые шаги.

– Не лякайтесь, не лякайтесь, шановны панове, – проговорил незнакомец. – Це ж я, ваш хетьман.

Ять расслышал, как Свинецкий взвел курок.

– Не стреляйте, ради Бога! – умоляюще проговорил гетман на чистом русском языке, почти без акцента. – Господа, я ровно в том же положении, что и вы… Умоляю… Позвольте мне объясниться…

– Ни с места, наглая рожа! – заорал Терновский, чувствуя себя хозяином положения. – Дошел, значит, и до тебя черед! Что, солдаты в городе? Скинули-таки тебя, тварь чубатая?!

– Сядьте, Терновский, – брезгливо сказал эсер, зажег свечу и закурил. – Рассказывайте, гетман, в чем дело.

– Ночью… ночью пришел крейсер «Верный», – уныло забасил гетман. – На нем бунт, матросы отказались слушаться большевиков…

– Молодцы! – восхитился Свинецкий. – Я знал!

– Да, да… Говорят, не для того царя скинули, чтобы теперь нас свои же угнетали… Они ушли из Севастополя, пришли в Ялту и хотят тут установить анархию. Черный флаг, наших всех погнали…

– A как же твои черножупаннички?! – торжествующе воскликнул градоначальник. – Армия твоя голоштанная как?

– Да какая же армия, – оправдывался гетман. – Я ж не военачальник, панове! Я хотел только, шоб вильна Украина… Вижу, шо большевики не особо много чего могут, ну и собрал горстку хлопцев…

– Горстку! – усмехнулся Кропачев. – От горстки мы б не побежали. Ты штыков триста набрал!

– И ста не было, вот те крест! – поклялся гетман. – Я ж не командир, панове. Я ж бухгалтер из санатории Крошева, под Мисхором. Чернодурко моя фамилия. Но вижу – все, кому не лень, власть берут, так шо ж я, хуже грузчика? Две буквы переставил, ну и…

– Ты грузчиков не трогай! – крикнул из угла Кропачев. – Грузчик, ежели он сознательный, землю двинет!

– Та шо нам теперь делить, панове! – понурил голову Чернодурко. – Ну, напужал я вас трохи… Думаете, я не знал, где ты, Кропачев, сидишь? Негде тебе больше было, Кропачев, сидеть, кроме тут! Не стал бы вас брать, вот те крест! – Он размашисто перекрестился. – Теперь-то шо я могу, теперь матросы в городе… Анархыя! Хлопцы мои разбежались, сам я сюда еле добег – стреляют вовсю… Ух, хорошие ребята! – непоследовательно восхитился он. – Черный флаг и это… Ленты пулеметные крест-накрест, бескозырочки… Ну, дадут теперь жару! Хорошо, если старушку нашу не тронут. Да шо вы регочете, панове? Шо я смешного сказал? Но Ять уже не мог остановиться. Появление гетмана было последней каплей.

– Может, истерика? – озабоченно спросил Терновский.

– Ка… ка… какая истерика! – задыхаясь, слабым счастливым голосом выговорил Ять. – О… о… опомнитесь… Боже, какой восторг! Терновский тяжело повернулся на своем пустом ящике, тот треснул, и скоро хохотали все семеро, включая гетмана.

23

–Ну ладно, мне пора. Благодарю вас, нижайше благодарю, – сказал Ять, стоя на крыльце особняка Анны Густавовны. Старуха смотрела на него неодобрительно. Было шесть часов вечера – до сумерек они проспали после тревожной ночи.

– Но куда вы пойдете, в городе бандиты, – ворчала она.

– Мне они не страшны. Пусть гетман боится. Я попробую с ними поговорить насчет Гурзуфа – может, они и татар выкинут…

– Ага, выкинут, – кивнул Грэм, стоявший рядом. – И разграбят Гурзуф до фундаментов.

– Нет, я пойду. Спасибо за приют, но я долго в подполье не вынесу.

– Да я с ним пойду, – словно уговаривая мать гимназического приятеля отпустить его с собою на дикий пляж, вступил Грэм. – Мне тут тоже не опасно, я сам анархист… Благодарствуйте, Анна Густавовна! Не надо ли чего? Может, дров наколоть?

– Егор все сделает. Но объясните, отчего эти перемены?

– В революцию играют. Свинецкий, а вы куда?

– У меня свои дела, – вскинул бородку Свинецкий.

– Что ж, гетман один останется?

– Почему ж. С Кропачевым. Трубников еще. А вам, Ять, я советую прямиком направляться в Гурзуф. С анархистами разговаривать – это не с гетманом нашим картонным. Они матросы, тут настоящий агитатор нужен. Я и пойду.

– Владимир Васильич, вас первого убьют, – попытался остановить его Ять. – Они агитаторами сыты по горло…

– Ладно, ладно. Не вам судить, какой я агитатор. Ступайте в Гурзуф и готовьте почву, я войду в город с отрядом не позже послезавтрашнего утра.

– Бог в помощь, – сдался Ять. Останавливать эсера было бесполезно, он знал это.

Не удостоив Анну Густавовну благодарности, Свинецкий сбежал по ступенькам и быстро зашагал вниз по тенистой улице, среди белых дач – к центру Ялты. Скоро он скрылся за поворотом.

– Что ж, – вздохнул Ять. – А я назад. Грэм, вы со мной?

– С вами. Благодарю вас, Анна Густавовна. – Грэм еще раз низко поклонился.

– Не на чем, не на чем… – Старуха закрыла дверь и долго возилась с засовом, ругаясь по-датски.

– Чудесная старушенция, – сказал Ять. – Может, в самом деле имеет смысл остаться, постеречь дом? Матросы, кто их знает…

– Я знаю, – решительно сказал Грэм. – Матросы не станут разорять домов. Анархия – это не то, что вы думаете. Это лучше, чем гетман.

Они спускались по узкой каменистой улочке. Пахло прелью от прошлогодних листьев, свежестью – от земли, морской солью и гнилью – от приближающегося моря.

– Знаете, Грэм, я, кажется, придумал конец истории с этими пятью. Но совсем не так, как у вас.

– Значит, хуже, – уверенно сказал Грэм.

– Возможно, возможно! Но мне кажется, что они все умерли. Просто в их жизни не было ничего лучшего, чем эти молодые поездки к морю, – вот они после смерти и полетели сюда. Но они еще не знают, что умерли, и ходят среди живущих, ни о чем не догадываясь. И встреча их, и посиделки в кофейнях, и разговоры, кто зачем прибыл, – все происходит после смерти. Что я здесь делаю? Может, меня действительно больше нет? Вот вы – живы?