«Политическая экономия есть основа всякого рационального правления. Мудрейшие мужи всех веков этому предмету»…

Но тут я был прерван. Мне доложили, что какой-то незнакомец внизу хочет со мной переговорить. Я спустился туда, подошел к нему и спросил, что ему нужно, стараясь в то же время сдержать кипевшие во мне политико-политико-экономические идеи, не дать им вырваться или запутаться. В душе я желал, чтобы незнакомец лежал теперь где-нибудь на дне моря, придавленный затонувшим грузом пшеницы. Я был весь в жару, за то он — совершенно холоден. Ему весьма неприятно меня беспокоить, сказал он, но, проходя мимо, он заметил, что мне необходимо бы иметь несколько громоотводов…

— Да, да, — сказал я, — продолжайте пожалуйста… Ну, и что же! — Он ответил, что собственно ничего особенного в этом нет, но что он был бы не прочь устроить мне там, наверху крыши, несколько громоотводов. Я еще совсем недавний домовладелец: до сего времени моя жизнь протекала в гостиницах и меблированных комнатах. Но, как и все другие, в подобных случаях, я стараюсь (в присутствии незнакомых) изобразить из себя опытного домовладельца, вследствие этого я объявил ему в беспечном тоне, что у меня давно уже было намерение устроить от 6 до 8 громоотводов, но…

Незнакомец насторожился и пытливо посмотрел на меня, но я старался сохранить наружное спокойствие. Я хотел, чтобы в случае, если я и скажу что-нибудь невпопад, то все-таки по лицу моему он бы об этом не мог догадаться. Он сказал, что ему приятнее иметь меня своим клиентом, чем всякого другого обывателя нашего города. Я ответил, что очень рад этому, и хотел было уже вернуться к своей возвышенной теме, но он остановил меня, возразив, что все-таки ему необходимо знать в точности, сколько же именно громоотводов желательно мне устроить, в каких частях дома они должны быть установлены и какой материал я предпочитаю для штанг?

Это было весьма критическое положение для человека, непривыкшего быть домовладельцем, но я с достоинством вышел из затруднения, не дав ему, вероятно, заметить, что в этом пункте я совершенный новичок. Я ему сказал, что желательно устроить 8 громоотводов, что все они должны быть помещены на крыше и что я предпочитаю штанги наилучшего качества. Но он возразил, что может выполнить эту работу из обыкновенного материала по 20 центов за фут, «из меди» — по 25, «оцинкованные и спирально-согнутые» — по 30. Это последнее отводить удар молнии во всякое время, безразлично, куда бы он ни был направлен, и делает его дальнейшее стремление апокрифическим.

Я согласился, что это очень удачное слово «апокрифический», тем более, что оно введено в употребление отцами церкви, и потому, не вдаваясь в дальнейшие филологические изыскания, желал бы установить громоотводы из «спирально-согнутого сорта.

Тогда он сказал, что, пожалуй, можно бы все устроить, употребив на это только 250 фут, но дабы сделать дело солидно, так, чтобы эта работа оказалась лучшей в городе, возбудив удивление и знатоков и профанов, и дабы примирить все партии на том, что ни одна из них в течение всей жизни не видела громоотводов, поставленных более «симметрико-гипотетично», — то для всего этого, по его мнению, потребуется не менее 400 фут, хотя он и не настаивает на этой цифре, надеясь, что я не откажусь проверить его расчет «путем опыта».

«Ну, все равно, согласился я, употребите 400 фут и делайте, как вам покажется лучше, только позвольте мне вернуться к своей работе».

Таким образом я, наконец, от него отделался и теперь, употребив полчаса на восстановление цепи моих политико-экономических мыслей, продолжаю мою статью.

…«посвятили богатейшие сокровища своего духа, своей жизненной опытности и своей учености. Величайшие представители торговой юриспруденции и международного братства всех веков, всех цивилизаций и всех национальностей, начиная с Зороастра и кончая Горацием Грилэй»…

(Здесь меня опять прервали, прося сойти вниз для дальнейших переговоров с громоотводных дел мастером. Я бросился туда и снова предстал пред этим человеком, поглощенный и волнуемый глубочайшими мыслями, выраженными в таких величественных периодах, что каждый из них представлял собою далеко растянувшуюся процессию слов, которой нужно было, по крайней мере, 15 минут времени, чтобы достигнуть заранее намеченного пункта. Он был совершенно спокоен и кроток, я — в высшей степени взволнован и возбужден. Он стоял в созерцательной позе колосса Родосского, упираясь одной ногой в только что посаженный куст туберозы, а другою- в клумбу анютиных глазок, подбоченясь, с надвинутой на лицо шляпой, прищурив один глаз и критически-удивленно устремив другой по направлению самой большой моей дымовой трубы.

Теперь, по его словам, дело там облажено так, что остается только жить да радоваться. Затем он прибавил: «Я предоставляю вам подтвердить, видели-ли вы когда-нибудь нечто более великолепное, чем эти 8 громоотводов на одной дымовой трубе?»

Я сказал, что не могу сразу припомнить, видел-ли что-нибудь более великолепное. Он полагал, что с его точки зрения, во всем мире, разве только один Ниагарский водопад может превзойти это своей ландшафтной прелестью.

Теперь, по его чистосердечному убеждению, чтобы сделать мой дом «истинным бальзамом для зрения», оставалось только немножко «приубрать» остальные трубы, придав, таким образом, общему coup d'oeil успокоительное однообразие законченности, в котором бы примирялось возбуждение, естественно и консеквентно возникшее вследствие первого coup d'état…

Я осведомился, по какой именно книжке он учился риторике и не может-ли одолжить мне ее. Самодовольно улыбаясь, он ответил, что выражения его не заимствованы из книг и что только дружеское общение с молнией может сделать человека способным так свободно пользоваться стилем разговорной речи. Затем, подсчитав, он объявил, что еще 8 громоотводов, сооруженных в различных частях крыши, могли бы доставить мне полную уверенность, на что потребуется не более 500 фут материала, присовокупив к этому, что вначале он, так сказать, немножко просчитался, употребив несколько больше материала, чем предполагал, — фут на 100 или около этого.

Я еще раз подтвердил, что ужасно спешу и потому желал бы раз навсегда принести наше дело к концу, чтобы иметь возможность пойти и продолжать мою работу.

Он сказал: «я мог бы устроить эти 8 громоотводов и затем идти своей дорогой, — некоторые люди так именно и поступили бы. Но нет, сказал я сам себе, этот человек совсем чужой мне, но лучше я умру, чем не позволю себе сделать ему что-нибудь неприятное: громоотводов на доме не достаточно, и я не двинусь с места, пока не выскажу ему это и пока не сделаю то, что желал бы, чтобы и мне другие сделали в подобном случае. Незнакомец! Я исполнил свой долг, но если на вашу крышу снизойдет рекальцитрированный и дефлогизированный посланец неба, то…»

«Довольно, довольно — перебил я, — устраивайте еще 8 громоотводов, возьмите еще 500 фут спирально-согнутой проволоки, делайте пожалуйста все, что вам угодно, но только успокойтесь и постарайтесь сдержать ваши чувства в границах, доступных пониманию без словаря. А пока я хотел бы, если мы, наконец, поняли друг друга, вернуться к своей работе».

Мне приходится потратить целый час, стараясь вернуть мысли к тому месту, где я их оставил, будучи прерван в последний раз; теперь, кажется, мне это, наконец, удалось и потому я решаюсь продолжать:

… «боролись с этим великим предметом, при чем знаменитейшие из них признавали в нем достойного противника, возрождавшегося вновь свежим и бодрым, не взирая ни на какие поражения. Еще великий Конфуций высказал мысль, что он предпочитал бы быть дельным политико-экономом, чем полициймейстером. Цицерон неоднократно разъяснял, что политическая экономия есть высочайшее проявление человеческого духа, и даже сам наш Грилэй недостаточно определенно, но энергично выразился, что…»