– Смерть – тоже бегство.

– Так вот чего вы хотите! Ну, ладно, можете отправляться. Я больше не пошлю за вами, обещаю.

– Значит, вы проиграете, – сказал Ревелл и, наконец, взглянул на тупую и злобную физиономию тюремщика. – Вы сами установили правила. И, даже играя по ним, все равно потерпите поражение. Вы утверждаете, что ваша черная коробка может остановить меня. Но это значило бы перестать быть самим собой из-за какой-то черной коробки. По-моему, вы заблуждаетесь. Пока я убегаю, вы будете терпеть поражение за поражением, а если черная коробка убьет меня, значит, вы проиграли окончательно.

– Та, по-вашему, это игра? – возопил Уордмэн, воздевая руки к потолку.

– Конечно, – ответил Ревелл. – Что еще вы могли изобрести?

– Вы сошли с ума, – заявил Уордмэн и шагнул к двери. – Вас надо отправить в дурдом.

– Это тоже было бы вашим поражением! – гаркнул Ревелл, но Уордмэн уже хлопнул дверью и был таков.

Ревелл откинулся на подушку. Оставшись в одиночестве, он вновь предался размышлениям о страхе. Он боялся черной коробочки, особенно теперь, когда знал, как она действует, боялся до такой степени, что сводило желудок. Но был и другой страх, более отвлеченный и умозрительный, однако ничуть не менее жгучий. Страх потерять себя. Он неумолимо толкал Ревелла на новый побег, а значит, был еще острее.

– Но ведь я не думал, что будет так погано, – прошептал поэт и вновь мысленно начертал эти слова на потолке, только теперь уже – красной кистью.

Уордмэну загодя сообщили, что Ревелл выходит из лазарета, и тюремщик караулил поэта под дверью. Ревелл немного похудел, даже вроде бы постарел. Прикрыв ладонью глаза, он посмотрел на тюремщика, бросил: “Прощайте, Уордмэн” и зашагал на восток.

Уордмэн не поверил.

– Вы блефуете, Ревелл! – гаркнул он.

Поэт молча шел вперед.

Уордмэн уже и не помнил, когда в последний раз был так зол. Больше всего ему хотелось броситься вдогонку за Ревеллом и придушить его голыми руками. Но Уордмэн сжал кулаки и напомнил себе, что он – человек разумный, здравомыслящий и милосердный. Как Сторож. Ведь Сторож требовал всего-навсего послушания, и он, Уордмэн, хотел того же. Сторож карал лишь за бессмысленное своеволие, и он, Уордмэн, тоже. Ревелл – антиобщественный элемент, склонный к самоуничтожению, и его следует проучить. Ради него самого и ради блага общества.

– Чего вы хотите добиться? – заорал Уордмэн, прожигая взглядом удаляющуюся спину Ревелла и жадно вслушиваясь в безмолвие по-эта. – Я не стану посылать за вами! Сами приползете сюда на карачках!

Он смотрел вслед Ревеллу, пока тот не покинул пределы зоны. Поэт брел, обхватив руками живот и подволакивая ноги, голова его безвольно поникла. Наконец Уордмэн скрипнул зубами, развернулся и отправился в свой кабинет составлять месячный отчет. Всего две попытки к бегству. Раза два или три за день он подходил к окну. Ревелл полз на четвереньках через пустошь, направляясь к деревьям. Под вечер поэт скрылся из виду, но Уордмэн слышал его вопли и лишь с большим трудом смог сосредоточиться на подготовке отчета. В сумерках он снова вышел на улицу. Из леса доносились слабые, но непрерывные крики Ревелла. Тюремщик застыл, обратившись в слух, сжимая и разжимая кулаки. Он был исполнен угрюмой решимости не давать воли состраданию. Ревелла надо проучить ради его же пользы.

Спустя несколько минут к Уордмэну приблизился один из врачей.

– Мистер Уордмэн, его необходимо вернуть.

Начальник тюрьмы кивнул.

– Знаю. Но я должен убедиться, что он усвоил урок.

– Господи, да вы только послушайте! – воскликнул врач.

Лицо Уордмэна омрачилось.

– Ну, ладно, несите его сюда.

Врач отвернулся, и в этот миг крики прекратились. Уордмэн и врач как по команде встрепенулись и прислушались. Ни звука. Врач опрометью бросился к лазарету.

Ревелл лежал и орал. Мысль была только одна – о боли и о том, что надо кричать. Время от времени ему удавалось издать особенно громкий вопль, и тогда он выгадывал ничтожную долю секунды и отползал еще немного дальше от тюрьмы, преодолевая несколько дюймов. За последний час Ревелл сумел проползти два с лишним метра. Теперь его голову и правую руку можно было видеть с проложенной через лес проселочной дороги.

На одном уровне сознания существовали только боль и вопли. Но на каком-то другом Ревелла постоянно и неотступно преследовал окружающий мир: он видел былинки перед глазами, неподвижный тихий лес, ветви в вышине. И маленький грузовичок, который остановился рядом с ним на дороге.

У человека, вылезшего из кабины и присевшего возле Ревелла на корточки, было морщинистое обветренное лицо. Судя по грубой одежде, он был фермером. Человек тронул Ревелла за плечо и спросил: – Вы ранены?

– Восток! – крикнул Ревелл. – Восток!

– А вас можно переносить?

– Да! – взвизгнул страдалец. – Восток!

– Отвезу-ка я вас к лекарю.

Когда фермер поднял Ревелла и уложил в кузов грузовика, боль не усилилась. На таком расстоянии от передатчика ее величина уже не могла измениться.

Скрутив тряпицу, фермер запихнул ее в разинутый рот Ревелла и сказал:

– Сожмите зубами, тогда полегчает.

Ревеллу не полегчало. Но тряпица хотя бы приглушала его крики. И то слава богу: собственные вопли пугали его.

Ревелл пребывал в сознании, когда фермер в сгущающихся сумерках внес его в здание, внешне похожее на поместье колониальной поры, но приютившее вполне современную больницу. Поэт видел склонившегося над ним врача, чувствовал его руку у себя на лбу, слышал, как врач благодарит фермера. Они наскоро обменялись несколькими словами, по-том фермер ушел, а врач снова склонился над Ревеллом. Это был молодой человек в белом халате, с пухлыми щеками и рыжей шевелюрой. Он казался сердитым и напуганным.

– Вы из тюрьмы, верно? – спросил врач.

Ревелл грыз свой кляп и орал, но сумел кивнуть. Точнее, судорожно дернуть головой. Казалось, кто-то взрезал его подмышки ледяным но-жом, шею будто терли наждаком, суставы выворачивало. Так разделывают крылышко цыпленка за обедом. В желудок словно налили кислоты, а в тело понатыкали иголок, да еще жгли его паяльной лампой, одновременно сдирая кожу, вспарывая бритвой нервы и колотя молотками по мышцам. Чьи-то пальцы выдавливали ему глаза. Но эту боль придумал гений, вложивший в ее создание все свое умение. Разум продолжал работать, и Ревелл все сознавал. Ему никак не удавалось лишиться чувств, впасть в забытье.

– Иные двуногие – те еще скоты, – рассудил врач. – Попытаюсь извлечь из вас эту штуку. Не знаю, получится ли: нам не положено разбираться в механизме ее действия. Но попробую.

Он куда-то ушел и вскоре вернулся со шприцем.

– Это вас усыпит.

Ооооооооо!

– Его там нет. Мы обшарили весь лес.

Уордмэн злобно зыркнул на врача, хотя понимал, что ему придется принять эту истину.

– Ладно, – сказал он. – Кто-то его увез. Там ждал сообщник, который помог ему смыться.

– Никто не посмел бы, – возразил врач. – Любой пособник и сам угодит сюда.

– И тем не менее, – ответил Уордмэн. – Я позвоню в полицию штата, – добавил он и отправился в свой кабинет.

Спустя два часа полицейские перезвонили ему. Они опросили всех, кто обычно ездил по лесной дороге, местных жителей, которые могли что-то видеть или слышать. Один фермер подобрал раненого неподалеку от тюрьмы и отвез его в Бунтаун, к доктору Эллину. Полиция была убеждена, что фермер сделал это по неведению.

– Но не врач, – угрюмо буркнул Уордмэн. – Этот должен был сразу смекнуть, что к чему.

– Да, сэр, я тоже так думаю.

– И он не сообщил о Ревелле.

– Нет, сэр.

– Вы уже забрали беглеца?

– Еще нет. Рапорт только что поступил.

– Я поеду с вами. Дождитесь меня.

Уордмэн отправился в карете “скорой помощи”, которой предстояло доставить Ревелла обратно в тюрьму. К больнице тихонько подъехали две патрульные машины, и полицейские ввалились прямо в операционную, где доктор Эллин мыл хирургические инструменты.