Грохот засова прервал их:
— Эдден! — рявкнул суровый голос.
Ребята откатились по полу, подальше. Дверь отворилась, режущим острым лучом пробежал по глазам фонарь. Что-то подвинул через порог, что-то сказал не по-русски немец, и снова закрыл, тщательно запер засов.
Острая боль затихала в глазах, вновь привыкали они к темноте. А когда привыкли, Витька, первым проверил, ради чего прокатились по полу, ради чего получили слепящего лиха в глаза?
— Кто пить хочет, ребята? — окликнул он. Темнота не могла скрыть улыбки.
Он держал в руках большую, наверное, больше чем на килограмм, жестянку с холодной водой. Банка из-под жирных мясных консервов: вода была из-за них не вкусной, но — стала единственным счастьем сгоревшего дня. Она говорила о том, что ребята нужны еще, значит завтра — жить, иначе, зачем принесли бы воду?
«Мы живы…» — попив, вздохнул Мирка. Роем пчелиным, в мозги, как в улей, слетались мысли, и все — о маме, сестре, об отце. Лучший и больший кусок из последних запасов, был отдан Мирке. Он же видел: нелегким был выбор. А немцы, куражась, смеясь… — в дрожь бросало от той картины! — немцы, как дармовую диковинку жрут, копченое русское сало. Как будто за этим пришли…
— Ребята, — сказал он, — давайте оставим воды, половину, на утро.
— А, — растерялся Сашка. В его руках была банка, — а, как? Ее уже меньше, чем половина…
— А до утра еще столько терпеть, да? — передразнил его Витька. — Все! — сказал он, и, вытянув руку, банку забрал. — Мирка дело сказал: напиться надо уже перед тем, как по седлам разгонят! Самим тогда легче будет!
Мирка вернулся к мысли о смелости, прерванной окриком «Эдден!». «Возражают тому, — находил он, — кто говорит в раздумьях. Правоты в такой речи больше, а она бесполезна, — не убеждает. Дух слова — вот его сила, он убеждает! А правота — это уже второе… На войне — так и есть! Какая в ней правота? Горят танки врага на твоей земле, а где-то — бомбы падают на детский дом, или в поле, — и только женщины, дети и старики в этот час там. Такие, как Витька, нужны на войне — убежденные побеждать способны!». Ненависть, — помнил он, — с которой смотрел в глаза офицеру, — пыхнула, свечкой хилой — сгорела, — во время полета и после — когда лежал, сбитый ударом немецкого сапога. Не дано Мирке, не каждому это дано — найти на войне свое место. А она посторонних не признает…
— Вить, — спросил вдруг Алеша, — а ты завтра сбежишь?
— Сбегу! Вот только место найдем подходящее, я сбегу. Уже знаю как: дам жеребцу по яйцам, он понесет, я — за ним. А там — в кушири, — и пусть меня ищут! А искать не будут — вас охранять придется. Главное, чтоб они, гады, не поняли сразу: чтоб не попали — стрелять все равно в меня будут!
— А с нами не хочешь?
— Нет. Ваше дело. Вы как хотите, а я с вами — нет! Я их не боюсь, я им глотки грызть буду!
— А-а… — спросил Леша, — Ты думаешь, Саша, Мирка, — они грызть не будут?
— Где вам! — махнул рукой Витька.
— Вить, не делай этого! — твердо сказал Алеша.
— С чего это вдруг?
— Да. Лучше не делай этого! — поддержал, неожиданно, Саша.
— Чего вы? — не понял Витька.
— Того! — сказал Саша, — Игорь Миронович, помнишь? Чего он плюнул! Нас отпустили. А Игорь Миронович плюнул тому офицеру в харю. Поэтому чуть не убили нас. Поэтому мы теперь здесь!
Мирка думал, что только один это видел…
— Во, как?... — простонал озадаченно Витька.
— Героем себя показал, — сказал Сашка. — И что? Он там и остался, а мы теперь здесь!
— И немцы живы: один харю вытер, и только! — оценил вдруг Мирка…
Только в неволе могли быть такие мысли. Герою, который уже никогда не откроет глаз, они б нанесли обиду.
— Не плюнул бы, — уточнил недоверчиво Витька — мы бы ушли? Получается так?...
— А ты думаешь, что не так? — спросил Леша.
Витька, невидимый в темноте, задумался.
— Ладно, — тихо сказал он, — завтра я никуда не уйду…
Мирка видел, как застывала, у месива, вместо лица, рука Игоря Мироновича. Не все он сказал. Может, он поднимал ее попросить за ребят? Мирка смерть его видел, и знает, — ему за себя не стыдно. Нет, не имёт он сраму! Но, выходит, что платит за подвиг не только герой, но и они, вчетвером.
Конь, седока потерявший, утром был вновь оседлан. Его оседлал грузный немец из мотоциклистов. Он трясся в седле впереди погонщиков, оглядывался, закатывал к небу глаза, и в восторге вытягивал вверх большой палец.
А на привале, когда немцы опять, как вчера, ткнули нос к носу коляски своих мотоциклов и разложили еду, немец-наездник, с доброй улыбкой пошел к погонщикам. Он нес, как мешок, крестьянскую грубую скатерть.
— Битте! — смеясь, сказал он, и поставил мешок к ногам погонщиков.
Боже, что было там! Колбаса била в ноздри пряно-блаженным, неземным ароматом! А еще были хлеб, чеснок и куриные яйца. Прилив счастья бы ощутил любой, у такого стола, но дети стали детьми войны:
— Из-под наших же кур, гады, повыгребали! — заметил Витька, кивая на горку дарованных немцем, вареных яиц.
Мирка подумал о Витьке: «Не убежал, так хоть наелся досыта!».
Вечером прибыли на небольшую железнодорожную станцию.
— Леш, — сказал Витька, — ты прав: мы сегодня жили. Но, станция — вот!...
С табуном, в окружении той же охраны, ждали подростки недалеко от перрона. «Значит, будут грузить, — понимали они, — иначе бы снова загнали в подвал!». Не знали: кого грузить? Лошадей — понятно: Великому Рейху они нужны. А чужие дети? Теперь можно так: «Вон! — как оплеванный немец им указал, — Гуляйт!»; а можно — на небо! Жизнь висит на кончиках указательных пальцев чужих солдат. А вокруг были только чужие солдаты…
— Да, — согласился Леша, — пожалуй, мы для них свое дело сделали…
Мирке вдруг захотелось спросить: «Ребята, а вы помните, как мы в войну играли?» Не спросил, но глядя на Витьку, подумал: «Витька свой шанс потерял …».
Их разъединили. Пятерками разбили по теплушкам лошадей, и — по одному погонщику, к каждой пятерке. Для ухода за конями Рейха, в дороге нужны были руки, и ребятам вновь выпадало жить…
И были живы они третий день. Немцы гоняли с ведрами, на остановках, по воду и за мешками с кормом. Дали им лопаты, и скребки из щетины: в вагонах у немецких, лошадей должно быть прибрано, а лошади — в чистоте. Поэтому руки погонщиков были нужны, а работают только живые.
А на исходе дня, в вагонах загремели выстрелы. Поезд, вдруг, посреди дороги, замедлил ход. Автомат загремел и на тормозной площадке Миркиного вагона. К щелям, к дыркам пулевым, кинулся увидеть Мирка — что случилось? Движение замедлялось из-за того, — видел он, что тут недавно слетел под откос эшелон. Танки с крестами на башнях валялись в кюветах. Так посветлело у Мирки в душе, встрепенулось сердце — чужие танки!
Он кинулся к другой, к третьей щели, чтобы увидеть — от кого отбиваются немцы?
Стрелял тот, понимающий толк в лошадях, грузный немец-наездник. Не прячась, а добродушно, как и тогда, когда принес колбасы, — улыбаясь, стрелял. Он щурил глаз, ловил мушку, и азартно, с улыбкой, давил спусковой крючок. Полз в сторону, вверх, колотился в руках автомат; обрывалась очередь. Градом летели и били по доскам пустые гильзы. Немец не видел Мирку. Мирка перекатился к другой стене, чтобы увидеть цель. У самой опушки, густой, кучерявой, летней опушки, увидел Витьку. Зайцем мелькала: виляя, бросаясь то вправо, то влево фигурка в чистой, ну, как назло, яркой рубашке. Рывок оставался, всего пол рывка, до опушки, и Витька упал в траву. Прямо под куст: одинокий, дутый как шар, отделившийся от стены леса.
У немца — увидел Витька, сползла улыбка. Он, сдвинув в сторону ствол, тянул шею, высматривал цель, соскочившую с мушки его автомата. «Все!» — решил Мирка, и скулы свело, ладони похолодели. Витька ведь и тогда еще, сам говорил, что стрелять в него обязательно будут. И тут снова увидел Мирка, как немец повел автоматным стволом к мишени. Видел, как задержал он дыхание; шевельнулся палец на спусковом крючке. Увлеченно, все телом, немец подался вперед, и отвел автомат…