Она взглянула на судей, увидела оратора и сразу же поняла обстановку.

Оратор заготовил свою речь заранее, она была переписана и спрятана в рукаве. Речь была так объемиста, что походила на книгу. Начал он без запинки, однако посредине какого-то цветистого периода память изменила оратору и ему пришлось заглянуть в рукопись, что в значительной степени испортило эффект. Через минуту то же самое повторилось еще раз и, наконец, в третий раз. Оратор покраснел от смущения, присутствующие выразили сочувствие, и бедняга совсем растерялся. Тогда Жанна бросила реплику, которая окончательно до-канала его. Она сказала:

— Читайте вашу «книгу», а потом я отвечу.

Надо было видеть, как смеялись эти дряхлые старцы, многие хватались за животы, а незадачливый оратор имел такой глупый и беспомощный вид, что вызывал всеобщую жалость, и даже я готов был ему посочувствовать. Да, Жанна после отдыха была в хорошем настроении, и присущее ей чувство юмора снова пробивалось наружу. Она сделала ему замечание совершенно серьезно, но мне был понятен скрытый смысл ее слов.

Когда оратор снова обрел дар речи, он последовал благоразумному совету Жанны и больше не пытался блеснуть искусством импровизации, а прочел остаток речи по «книге». Он свел двенадцать пунктов к шести, и эти шесть тезисов размазал, как умел, в своей обвинительной речи.

Время от времени он останавливался и задавал вопросы, а Жанна отвечала. Подробнейшим образом были истолкованы сущность и значение церкви воинствующей, и от Жанны еще раз потребовали, чтобы она подчинилась ей.

Ответ был прежний.

Потом у нее спросили:

— Веришь ли ты, что церковь способна заблуждаться?

— Я верю, что она заблуждаться не может; но за дела и слова мои, совершенные и произнесенные по велению господа, я буду отчитываться лишь перед ним.

— Не хочешь ли ты этим сказать, что у тебя не может быть судьи на Земле? Разве святейший отец наш папа не судья тебе?

— Об этом я вам ничего не скажу. Милосердный господь — владыка мой, и ему одному я подчинюсь во всем.

И тогда последовали страшные слова:

— Если ты не подчинишься церкви, высокие судьи здесь присутствующие признают тебя еретичкой и ты будешь сожжена на костре.

О, такая угроза сразила бы насмерть меня или вас, но в сердце Жанны д’Арк пробудилась прежняя отвага. Она порывисто встала, и ее ответ прозвучал, как вдохновенный призыв, как воинственный клич, как сигнал боевого рожка:

— Я могу сказать только то, что уже сказала, и в пламени костра я повторю то же самое!

Услышать еще раз ее вдохновенный голос, увидеть еще раз воинственный блеск ее глаз — как это действовало возбуждающе! Многие были взволнованы; каждый, кто был человеком, будь то друг или недруг, не мог оставаться равнодушным. Маншон, эта добрая душа, рискнул своей жизнью вторично, написав на полях протокола красивым каллиграфическим почерком замечательные слова: «Superba responsio!» [60] С тех пор прошло шестьдесят лет, но слова эти сохранились, и вы можете прочесть их там и по сей день.

«Superba responsio!» Да, именно так. Ибо этот «превосходный ответ» прозвучал в устах девятнадцатилетней девушки, когда смерть и ад смотрели ей прямо в лицо.

Разумеется, не забыли вытащить за уши и вопрос о мужской одежде и, как всегда, прения на эту тему тянулись до бесконечности. Был заброшен старый крючок с приманкой: если она добровольно отречется от этой одежды, ей позволят присутствовать на мессе. Но Жанна отвечала так, как не раз отвечала до этого:

— Я готова ходить в женском платье на все церковные службы, если мне разрешат, а вернувшись в тюрьму — одеваться в мужское.

Ей расставлялись ловушки в самой соблазнительной форме: хитрые судьи делали ей разные условные предложения и с невинным видом пытались добиться ее согласия на одну часть предложения, не оговаривая, что они согласны выполнить его вторую часть. Но она легко разгадывала игру и расстраивала ее. Ловушки были примерно такого образца:

— Ты согласилась бы сделать то-то и то-то, если бы мы тебе разрешили то-то и то-то? На это она отвечала:

— Когда вы мне разрешите, тогда и узнаете.

Да, 2 мая Жанна чувствовала себя отлично. Она блистала умом, находчивостью, и поймать ее на чем-либо было невозможно. Заседание длилось целый день; борьба велась на старых позициях, которые приходилось отвоевывать вновь шаг за шагом; оратор-обвинитель пускал в ход все свои доводы, все свое красноречие, но успеха не имел и, огорченный, оставил кафедру. Итак, шестьдесят два блюстителя закона отступили на исходные рубежи, а их одинокий противник по-прежнему удерживал командную высоту.

Глава XVI

Прекрасная погода, великолепная погода, чудная погода стояла в начале мая, и сердца человеческие пели. Как я уже сказал, весь Руан был в веселом возбуждении и готов был смеяться по малейшему поводу. И вот, когда распространился слух, что молодая девушка в крепости нанесла еще одно поражение епископу Кошону, все жители города, приверженцы обеих партий, хохотали и злорадствовали. Епископа ненавидели все. Правда, поддерживавшее англичан большинство желало, чтобы Жанну сожгли, но это нисколько не мешало ему издеваться над человеком, которого ненавидел весь город. Жители боялись критиковать английских военачальников и многих судей — помощников Кошона, но посмеяться над самим Кошоном, или д’Эстивэ, или Луазелером было безопасно: никто не донесет.

Фамилия «Кошон» («Cauchon») созвучна слову «со-chon», что означает «свинья», — и это давало неограниченную возможность для разных каламбуров и шуток; созвучием пользовались вовсю.

Некоторые из острот от частого употребления изрядно поистрепались, ибо всякий раз, когда Кошон затевал новый суд над Жанной, народ говорил: «Ну, свинья опять опоросилась», и всякий раз, когда суд заканчивался провалом, повторял то же самое, но уже в другом смысле: «Ну, свинья опять насвинячила!» [61]

3 мая мы с Ноэлем, слоняясь по городу, наблюдали, как то тут, то там какой-нибудь весельчак-мастеровой втирался в толпу и, давясь от смеха, распространял очередную шутку; потом переходил к другой группе, гордясь своим остроумием и наслаждаясь возможностью позубоскалить всласть:

— Ей-же-ей, свинья поросилась раз пять и — осрамилась опять!

Иногда попадались удальцы, этакие буйные головы, которые набирались смелости сказать, хотя и шепотом:

— Шестьдесят два судьи и все могущество Англии против одной девушки — и все же она вышла победительницей из пяти сражений.

Кошон жил в роскошном архиепископском дворце, охраняемом английскими солдатами; но, несмотря на это, не проходило ни одной темной ночи, чтобы наутро стены дворца не свидетельствовали о том, что здесь побывал неизвестный озорник с кистью и красками. Да, художник поработал, и притом изрядно, ибо священные стены дворца были испещрены изображениями свиньи, в самых нелестных видах; многие свиньи были в епископском облачении, с епископской митрой на ушах, лихо заломленной набекрень.

Кошон, раздраженный своими неудачами и бессилием, бесновался и ругался семь дней, после чего у него созрел новый план. Вы вскоре узнаете, что это был за план. Сами вы не догадаетесь, надо иметь слишком жестокое сердце, чтобы догадаться.

9 мая должно было состояться заседание; Маншон и я захватили с собой письменные принадлежности и отправились. На этот раз нам пришлось идти в другую башню, а не в ту, где томилась Жанна. Башня была круглая, серая и мрачная, сложенная из грубых неотесанных камней, с толстыми стенами — сооружение ужасное и отвратительное. [62]

Мы вошли в круглую комнату первого этажа, и я увидел то, что заставило меня содрогнуться: орудия пыток и палачей наготове! Вот где черная душа Кошона проявилась во всей своей отвратительной наготе, вот где он окончательно доказал, что в его душе не было ни капли жалости. Можно было усомниться, была ли у него когда-нибудь родная мать, была ли у него сестра…

Кошон был уже там, вместе с ним вице-инквизитор, он же настоятель монастыря св. Корнелия; кроме того, там находилось еще шестеро других лиц и среди них предатель Луазелер. Стража охраняла вход; возле дыбы стоял палач со своими помощниками в красных трико и камзолах — цвет вполне подходящий для их кровавого ремесла. Я мысленно представил себе картину: Жанна, вздернутая на дыбу; ее ноги привязаны к нижнему концу, а руки — к верхнему, и эти кровавые великаны вертят колесо и вытягивают ее конечности из суставов. Мне чудилось, что я уже слышу, как лопаются сухожилия, трещат кости, разрывается на куски тело… И мне было непонятно, как эти благочестивые слуги милосердного Иисуса могли сидеть там и взирать на этот ужас с таким невозмутимым спокойствием.