И судьба тут не при чем...
...Они отшагали верст пятнадцать, не меньше, и уже собирались завалиться спать, но позади, по звуку — за пару верст — послышался сигнал хангарской трубы.
— А то и за нами... — сказал Гоймир. — След тропят...— прислушиваясь, он перестал смотреть под ноги и влез в болотину, где и остановился, оглядываясь недоуменно.
— Ты, между прочим, в болото попал,— сообщил ему Йерикка. Гоймир плюнул, выдрал ноги, и, выбравшись на сушу, заметил:
— Добро, а то уж мыслю — ноги не держат!
Труба прозвучала ближе. Мальчишки переглянулась — молча. Но каждый из них понимал, что их всего трое, а хангары идут по следу, что они трое устали и измотались, а враг свеж...
...Олег подмигнул.
Йерикка усмехнулся.
Что сделал Гоймир — понять было невозможно, но он сказал:
— Один на десять — ровно, а и больше — не страх.
— А раз нас трое — то стоим и сотни, — добавил Олег.
— Эта арифметика мне по душе, — подытожил Йерикка. — Ну, Вольг, где твой самопал? Его выход.
Металлический лай, упорный, монотонный и хриплый, появился в отдалении. Это напоминало охоту — труба, собаки... Очевидно, и Йерикка подумал о том же, потому что с нервным смешком сказал:
— Сколько раз охотился — никогда не думал, как себя чувствует дичь.
— Кабан в тебя когда-нибудь стрелял из автомата? — осведомился Олег.
— Нет, — признал Йерикка.
— Желание-то на охоту у них разом убудет, — зловеще пообещал Гоймир, устраивая ППШ для стрельбы с упора.
Лай. Азартный, надсадный — псы уже почуяли добычу, они ощущали то, чего еще не понимали их хозяева — близость тех, кого надо схватить, разорвать!
Сигналы труб. И уже отчетливый стук копыт по мокрой земле — не дальше трехсот сажен, кажется.
Интерлюдия: «Мое поколение»
Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
Мы пред нашим комбатом, как пред господом богом, чисты.
На живых порыжели от крови и глины шинели,
На могилах у мертвых расцвели голубые цветы.
Расцвели и опали... Проходит четвертая осень.
Наши матери плачут, и ровесницы молча грустят.
Мы не знали любви, не изведали счастья ремесел,
Нам досталась на долю нелегкая участь солдат.
У погодков моих нет ни жен, ни стихов, ни покоя, —
Только сила и юность. А когда возвратимся с войны,
Все долюбим сполна, и напишем, ровесник, такое,
что отцами-солдатами будут гордиться сыны.
Ну, а кто не вернется? Кому долюбить не придется?
Ну, а кто в сорок первом первою пулей сражен?
Зарыдает ровесница, мать на пороге забьется, —
У погодков моих ни стихов, ни покоя, ни жен.
Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
Кто в атаку ходил, кто делался последним куском,
Тот поймет эту правду, — она к нам в окопы и щели
Приходила поспорить ворчливым, охрипшим баском.
Пусть живые запомнят, и пусть поколения знают
Эту взятую с боем суровую правду солдат.
И мои костыли, и смертельная рана сквозная,
И могилы над Волгой, где тысячи юных лежат.
Это наша судьба, это с ней мы ругались и пели,
Поднимались в атаку и рвали над Бугом мосты.
...Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
Мы пред нашей Россией и в трудное время чисты.
А когда мы вернемся, — а мы возвратимся с победой,
Все, как черти, упрямы как люди, живучи и злы, —
Пусть нам пива наварят и мяса нажарят к обеду,
Чтоб на ножках дубовых повсюду ломились столы.
Мы поклонимся в ноги родным исстрадавшимся людям,
Матерей расцелуем и подруг, что дождались, любя.
Вот когда мы вернемся и победу штыками добудем —
Все долюбим, ровесник, и работу найдем для себя. [18] ...Поймав в прицел пса, бежавшего первым, Олег нажал спуск.
* * *
Грузовик явно заблудился. Шел медленно, на ступеньке стоял, вглядываясь под колеса, солдат, еще один сидел на крыше с ручным пулеметом. Широкие парные колеса вязли в грязи по верхний край, но грузовик взрыкивал мощно и выдергивал себя из бурой жижи. Слышно было, как орёт солдат на подножке, командуя водителю, куда держать курс:
— Левей... яма же, ядрена мать!.. Еще левей!.. Ага, так... так... так... Вправо! Поколем — головы оторвут!
Собственно, машина ничем не мешала горцам, лежавшим в грязном и мокром кустарнике. Они лениво наблюдали за ползущим в жиже грузовиком, пока Олег не подтянул к себе винтовку и не сообщил:
— Сейчас я их...
— Чего они тебе? — спросил Холод. — Пусть себе едут...
— Интересно посмотреть, что везут, — возразил Олег.
Другие забормотали кто в лес кто по дрова. Гоймир, лежавший на спине, перевернулся на живот. Серое от усталости и въевшейся грязи лицо выглядело равнодушным.
— А пускай, — сказал он. — И то — глянем. Одно консервы там?
— А то еще — их Христос во втором пришествии, — вполголоса сказал Гостимир. — В то скорей поверится, чем в консервы-то...
Олег не вслушивался. Он вел стволом за пулеметчиком. Ничего, кроме холодного удовлетворения, что сейчас он отправит на тот свет ещё одного врага. И сейчас, уже стреляя, он думал не о жизни, которой лишает человека, а о том, что хорошо бы и вправду там оказались консервы.
Пулемётчик привстал, схватился за правый бок и, роняя оружие, пополз на капот.
— Промазал,— резюмировал Олег, хватая автомат, — хотел в висок.
Грузовик резко тормознул — труп, мотнув руками, слетел в грязь, стоявший на подножке попытался спрыгнуть, но Гоймир, встав на колено, практически изрешетил кабину из ППШ. К нему присоединилось еще несколько стволов. Через несколько секунд уже было тихо, лишь осыпались с хрустом битые стекла кабины, да отчетливо журчала струйка крови, стекавшая в грязь с руки обвисшего на двери трупа.
Яромир, подбежав к машине, свистнул:
— Места-то тут три, а мертвых двое!
Подошли остальные. Кто-то сплюнул:
— Уполз один-то!
Олег равнодушно посмотрел в кабину. Она была внутри забрызгана кровью, со среднего сиденья свешивался, открыв рот, мертвец.
— Так вот след, — появляясь в дверях напротив, Одрин указал на широкую кровавую полосу — словно кто-то провел плотной кистью через сиденье и ступеньку.
— Тропите, — откликнулся с обочины Гоймир. — Взрывчатку давайте.
— Вольг! — окликнул Богдан. — Твой-то тут живой!
— Что?! — Олег обежал машину. — Вот блин! Говорю же — я ему в висок целил... — Олег всмотрелся в лежащее в грязи тело и возразил: — Да чего вы гоните, подох!
— Жить хочет, потому и подох, — заметил Йерикка. — Дышит, скот!
