- Это что? - Мой изумленный вопрос вызвал еще одну волну веселья, но уже более сдержанную. Все-таки границы мои подчиненные блюдут.
- А это подарок тебе, Сергей Саныч. Да такой, от которого никак отказаться нельзя было. Мы уж так хоронили его, чтобы никто не видел... - Гаврила быстро оглянулся через плечо. Глядит на мою реакцию, при этом весело щурится.
- От кого подарок? Что за подарок? Почему подарок? А ну давай подробней.
- Ни в жисть не угадаешь, ваше благородие. - К разговору подключается фельдфебель, едущий рядом с коляской. - От турок подарок.
Не понял?
Видимо мой вид был настолько выразителен, что Гаврила поторопился ввести меня в курс дела.
Оказывается, тот дядя, который в падении порезал мне лицо и которого я все-таки достал своей шпагой, являлся большой турецкой шишкой. Пока был живой, естественно. За ним стояла очень хорошо организованная банда анатолийских разбойников, более полутора тысяч душ. Натуральных турецких бандюганов.
Их, с условием, что они пойдут воевать против неверных, собрали из многих зинданов Анатолии. Романтиков с большой дороги включили в отряд полу-бандита, полу-феодала из тех же мест Мухтара-паши. Народ собрался под стать своему командиру - жестокий и отмороженный на всю голову. Только такие и могли попытаться рискнуть выкрасть генерала русской армии. Но бойцы действительно не последние.
Этот самый Мухтар из-за необузданного характера многим жизнь попортил и среди своих, а военному коменданту крепости Видино Мулле-паше даже приходился кровником. Лет пять тому убил его родного брата. Пока велись боевые действия, кровники друг друга не имели права тронуть, страшась гнева великого визиря. Но вольный воин Мухтар-паша не прекращал по мелкому вредить и гадить видинскому коменданту, а вот тот, ограниченный дисциплиной султанского военачальника, не мог дотянуться до своего врага. Естественно, это его раздражало до такой степени, что он, в конце концов, назначил награду за жизнь своего кровника. Неофициально, естественно. Вот я и заслужил эту награду, выходит.
То, что турки четко узнали, от чьей именно руки пал в бою Мухтар-паша, говорит о высоком качестве их разведки. Но это ладно, а вот дальше по теме.
Просто в один день в нашем домике появился человек, который принес, вернее привел, назначенную награду. Русский офицер принять деньги от врага не мог, но вот подаренная в знак уважения к достойному противнику четырехлетняя кобыла чистых кровей,выученная как боевая лошадь и щенок кангала - турецкого волкодава, были наградой очень даже недешевой.
Поскольку, мою натуру Гаврила знал неплохо, решил до поры подношения врага мне не светить, а вот совета у безымянного посланца спросил. К кому мол, из честнейших купцов Дуная можно обратиться за возможностью продать несколько изумрудов, чтобы, не приведи Аллах, не обманули верного управляющего человека, к которому благоволит комендант крепости Видино? Рекомендация была получена, и пока Сережа Горский хворал, двое драгун под руководством Гаврилы весьма поднялись на скупке трофеев у этого честнейшего человека, утроив свой и командирский капитал.
Жуки...
Душещипательную эпопею мне поведали под знакомство и беседу с Кангалом. Тот задумчиво жевал своими еще молочными зубками-иголочками мою руку, а я трепал его за ухом. Судя по зубам четыре месяца звереньке, а уже здоровый кабан, еле на сидушку помещается.
- Что же из тебя вырастет-то, зверя? Говорят, такие как ты со львом раз на раз сходиться не боятся. Семья твоего хозяина для тебя что-то подобное богам, а лучшего охранника для дома просто не бывает. Знаешь это? Знаешь...
Для того ты и рожден. Ну что ж, есть у меня объект достойный твоей охраны. Ты ее полюбишь, и будешь охранять. Лады, пес?
- Ав!
- Вот и договорились. И кобылка ей по вкусу придется. Как ее назовем, Кангал? А давай - Гюльчатай?
- Рррр.
- Не нравится? Хозяйка должна назвать, считаешь?
- Ав!
- Ну, может ты и прав...
А в Смоленск мы через Горки поедем. Я ведь так и не был в своей усадьбе, пора бы уж наведаться. Ну и по дороге заедем в Бражичи. Там будет твой дом.
- Тяф. Ррр.
- И не спорь...
Под мерное покачивание коляски я прикрыл глаза и представил себе, что мы с Гаврилой все так же продолжаем мое самое первое путешествие по российским дорогам. Тот же возница, почти такая же коляска, дорога. А ведь больше года прошло. Ну да, в начале июля выехали в первый раз в Горки, в середине августа вернулись. Выходит год и месяц прошли с тех пор. Вечность...
Из всего, пожалуй, только Гаврила прежним и остался. Как был скомороший сын, так и есть, только роль играет теперь другую. Вот дорога хоть и похожа, да не та и запряжка посолиднее прежней будет. Я уже вовсе не тот растерянный попаданец, а совсем даже 'благородие' и 'барин', а с сегодняшнего дня еще и георгиевский кавалер. И мне чертовски приятно ехать домой, теперь уже действительно домой, в собственное имение и в собственный дом.
На Родину. На дидызну.
Какое все-таки правильно слово. Место, где жили деды и прадеды, где они и похоронены.
Я окончательно слился своею судьбою с судьбой пропавшего в неведомых краях Сережи Горского и принял его как часть самого себя. Если уж тебе не дано было пожить, мальчик, я проживу свою жизнь за нас двоих. Могилы твоих родителей я приму, как могилы моих родных. Горские возвращаются домой, как и обещалось, в своем полном праве. Когда-то я дал такое слово старинному знакомцу твоего отца помещику Дмитриеву. За себя и за тебя...
Стучат копыта, железный обод наматывает русские версты по валашской колее. Вот и второй их десяток за спиной. Значит, на двадцать верст уже стал ближе мой дом.
Не терпится...
Хотя, если честно, не так домой ты, Серега, стремишься, как встретиться с некой дамой. Нет?
Каюсь, грешен. А вообще, друг мой, мое второе 'я', не будь таким занудой...
Вон уже и вечереет, а мы изрядно затянули с выездом. Сегодня дальше не поедем. Пора искать приют на ночь. Помнится, где-то здесь был неплохой постоялый двор...
За ужином мы в теплой мужской компании отметили награду.
Оказывается, обычай обмывать ордена, таким образом, как было заведено в мое время, тут еще не прижился. Стоило только бросить идею, а дальше все покатилось само собой.
При свете очага и пары свечей в чистой, аккуратно выбеленной комнатке постоялого двора четверо мужчин с интересом следили за моим импровизированным священнодействием. Оно соединило в себе как простой солдатский обычай двадцатого века, так и требования века девятнадцатого, а также еще кое-какие, почти забытые традиции более древних времен. Да и сами присутствующие принимали живейшее участие в ритуале. Режиссером, как всегда, выступил Гаврила. Умеет он это...
После чтение краткой молитвы обращенной к Святому Георгию, которую проговаривал вечно молчаливый Грач, неожиданно чистым и мощным голосом
- Яко пленных свободитель, и нищих защититель, немощствующих врач, царей поборниче, победоносче великомучениче Георгие, моли Христа Бога, спастися душам нашим.
Все военные выстроились напротив меня в шеренгу. Лица серьезные и торжественные. Гаврила, как гражданский, чуть в стороне. Орден положен в кружку, заполненную сливовой цуйкой до самых краев. Сама же кружка была водружена дном на плоскость сабельного клинка, который я держал в правой руке. Под общее негромкое пожелания 'чтобы награда была не последней' цуйка мной выпита до капли, вернее, до креста, который я прихватил губами, не прикасаясь при этом пальцами к самой кружке. Пить 'с меча' меня надоумил Перебыйнис, а ведь это обычай древний, казацкий. Я-то его из книг знаю, а ты откуда? Нет, не простой ты пахарь был до солдатчины, Иван Михайлович, ой не простой...
