Я присел на бачок с бензином, прислонясь спиной к дереву, а Камау принес фляжку и налил в кружку виски, я подлил туда воды и, глядя на огонь, потягивал спиртное и испытывал абсолютное счастье, ни о чем не думая и чувствуя, как по телу разливается тепло, и все во мне расправляет, как расправляют простыню перед сном. Камау тем временем принес банки с консервами и спросил, что я предпочитаю на ужин. У нас было три банки особого рождественского фарша, три банки лосося и три – консервированного компота, а также много шоколада и коробка специального рождественского сливового пудинга. Я отослал все обратно, гадая, зачем Кейти положил нам фарш. А пудинг этот мы искали вот уже два месяца.

– А где мясо? – спросил я.

Камау принес хлеб и толстое, жареное филе газели Гранта, которую Старик подстрелил на равнине, когда мы охотились на дальнем солонце.

– А пиво?

Камау принес литровую бутылку немецкого пива и открыл ее.

Сидеть на бачке было не очень удобно, поэтому я расстелил на высохшей земле перед костром свой плащ, прислонился спиной к деревянному ящику и вытянул ноги. Дед жарил на палочке мясо. Этот кусок он прихватил с собой, завернув в тогу. Вскоре один за другим появились остальные туземцы с мясом и шкурами, я лежал на земле, потягивал пиво и смотрел на огонь, а туземцы болтали и жарили на прутиках мясо. Холодало, ночь была ясная, пахло жареным мясом, дымом, прелой кожей от моих башмаков, и к этому присоединялся запах нашего дорогого вандеробо-масая. Но я не мог забыть особенный запах куду, лежавшего в лесу.

Кто-то из мужчин жарил на пруте большой кусок мяса, кто-то несколько маленьких, они поворачивали прутья, следили, как жарится мясо, и непрерывно болтали. Из деревни пришли еще двое незнакомых мужчин и с ними мальчик, которого мы видели днем. Я ел кусок горячей жареной печени, который снял с вертела вандеробо-масая и недоумевал, куда делись почки. Печенка таяла во рту. Я размышлял, стоит ли встать и залезть в словарь, чтобы узнать насчет почек, но тут М’Кола спросил:

– Пива?

– Давай.

Он принес пиво, откупорил бутылку, и я залпом осушил ее до половины, запивая печенку.

– Да, так жить можно! – сказал я по-английски.

Он заулыбался и спросил на суахили:

– Еще пива?

Мое обращение к нему на английском он воспринимал как привычную шутку.

– Смотри, – сказал я, приставил бутылку ко рту и осушил ее единым духом. Этому я научился в Испании, где так пили из мехов – не глотая. Это произвело большое впечатление на Римлянина. Он подошел, присел на корточки и заговорил. Говорил он долго.

– Все верно, – сказал я ему по-английски. – И катись ты своей дорогой.

– Еще пива? – спросил М’Кола.

– Вижу, ты хочешь меня споить?

– Н’дио – да, – ответил он, делая вид, что понимает по-английски.

– Смотри, Римлянин. – Я стал заливать в себя пиво, но увидев, что тот пытается повторить мои движения, чуть не поперхнулся и опустил бутылку.

– На сегодня хватит. Больше двух раз за вечер не рекомендуется. Вредно для печени.

Римлянин продолжал говорить на своем языке. Я услышал, как он дважды произнес слово «симба».

– Симба здесь?

– Нет, – ответил он. – Там, – и махнул куда-то в темноту. Я ничего не понял. Но впечатление было внушительным.

– Я убил много симба, – сказал я. – Настоящий убийца симба. М’Кола подтвердит. – Я чувствовал, как на меня накатывает желание похвастаться, но рядом не было Старика и Мамы. Когда тебя не понимают, хвастаться не так интересно, но все же лучше, чем ничего, особенно после пива.

– Поразительно, – сказал я Римлянину, продолжавшему свой бесконечный рассказ. На дне бутылки оставалось немного пива.

– Дед, – позвал я.

– Что, бвана? – отозвался старик.

– Выпей немного пива. Ты старый человек, оно тебе не повредит.

Я видел глаза деда, когда пил, и понял, что ему тоже хочется пива. Он осушил бутылку до последней капли и склонился над прутьями с мясом, любовно прижимая к себе бутылку.

– Еще пива? – спросил М’Кола.

– Да, – ответил я. – И патроны.

Римлянин все еще говорил. Его истории были длиннее даже тех, что мне рассказывал Карлос на Кубе.

– Все это очень интересно, – сказал я ему. – Ты классный парень. Мы оба классные парни. Вот послушай… – М’Кола принес пиво и мою охотничью куртку с патронами в кармане. Я глотнул пива, заметил жадный взгляд деда и извлек из кармана шесть патронов. – Сейчас буду хвастаться, – предупредил я. – Придется вам потерпеть! – Поочередно я дотронулся до каждого патрона. – Симба, симба, фаро, ньяти, тендалла, тендалла. Что вы об этом думаете? Хотите верьте – хотите нет. Смотри, М’Кола! – И я снова перечислил патроны: лев, лев, носорог, буйвол, куду, куду.

– Айии, – восхитился Римлянин.

– Н’дио, – сказал М’Кола. – Это правда.

– Айии, – воскликнул Римлянин и схватил меня за большой палец.

– Богом клянусь, – сказал я. – Хоть в это и трудно поверить.

– Н’дио, – повторил М’Кола и стал заново перечислять: симба, симба, фаро, ньяти, тендалла, тендалла.

– Можешь это рассказать им всем, – сказал я по-английски. – Есть чем похвастать. А с меня на сегодня хватит.

Римлянин снова заговорил со мной, я слушал его внимательно и жевал второй кусок жареной печенки. М’Кола занялся обработкой голов, освежевал одну и показал Камау, как начать работать с другой. Это и для двоих большая работа, надо тщательно и осторожно при свете костра очистить глаза, нос и уши, удалить все мясо с головы, не повредив шкуры, и все это они делали аккуратно и бережно. Не помню, как я лег спать, и не уверен, что вообще ложился в ту ночь.

Смутно помню, что полез в словарь и велел М’Коле спросить у мальчика, есть ли у него сестра, и М’Кола твердо отказал мне в этом, сказав: «Нет, нет».

– Я спрашиваю без всяких порочных целей – просто из любопытства.

Но М’Кола был непоколебим:

– Нет, – сказал он и потряс головой. – Хапана. – Это было сказано тем же тоном, что и в тот день, когда мы преследовали льва в роще.

На этом наш разговор оборвался, и я стал искать почки. Брат Римлянина поделился со мной, и я, нанизав почки между двумя кусками печени, стал жарить их на костре.

– Отличный получится завтрак, – произнес я вслух. – Не чета этому фаршу.

Потом мы долго беседовали о черных антилопах. Римлянин не называл их «тарагалла», он никогда не слышал такого слова. Путаница произошла из-за того, что он называл их «ньяти», и я решил, что речь идет о буйволах, но Римлянин просто хотел сказать, что они черные, как буйволы. Чтобы разобраться, мы стали рисовать животных на золе от костра, и тогда стало ясно, что он говорит именно о черных антилопах. Рога ее изогнуты, как турецкая сабля, и концами касаются загривка.

– Самцы? – спросил я.

– И самцы, и самки.

С помощью деда и Гаррика я выяснил, что поблизости ходят два стада.

– Завтра?

– Да, завтра, – ответил Римлянин.

– М’Кола, – сказал я. – Сегодня – куду. Завтра – черная антилопа, буйвол, симба.

– Хапана буйвол! – сказал он, качая головой. – Хапана симба!

– Мы с вандеробо-масаем пойдем на буйволов, – объявил я.

– Да! – воскликнул восторженно вандеробомасай. – Да!

– Здесь поблизости бродят крупные слоны, – сказал Гаррик.

– Завтра – на слонов! – сказал я, дразня М’Колу.

– Хапана слоны! – Он понимал, что я шучу, но даже в шутку не выносил таких слов.

– Слоны, – сказал я. – Буйволы, львы, леопарды.

Вандеробо-масай восторженно кивал.

– Носорог, – добавил он.

– Хапана, – затряс головой М’Кола. Его лицо выражало страдание.

– На этих холмах много буйволов, – перевел дед основную идею Римлянина, который в сильном возбуждении указывал куда-то за хижины.

– Хапана! Хапана! Хапана! – решительно заявил М’Кола. – Еще пива? – И он отложил нож.

– Ладно тебе. Я пошутил, – сказал я.

М’Кола присел рядом и заговорил, пытаясь что-то объяснить. Я услышал имя Старика – видимо, М’Кола хотел сказать, что Старику бы такой план не понравился. Он такое не одобрял.