– Куда нам теперь ехать? – спросил я старшего «римлянина».

Перевод Гаррика никто не понял, и ясность внес только дед.

Римлянин указал влево на живую изгородь у края леса.

– Но машина там не пройдет.

– Лагерь, – сказал М’ Кола, подразумевая, что мы устроимся там на ночлег.

– Жуткое место, – возразил я.

– Лагерь, – твердо произнес М’Кола, и все дружно закивали.

– Лагерь! Лагерь! – подхватил дед.

– Здесь будет наш лагерь, – торжественно объявил Гаррик.

– Да пошел ты! – беззлобно произнес я.

Я направился в строну предполагаемого лагеря вместе с Римлянином, говорившем без умолку на непонятном языке. М’Кола пошел со мной, остальные погрузили вещи в машину и поехали вслед за нами. Я вспомнил совет никогда не разбивать лагерь близ покинутых туземных селений из-за риска подхватить клещей и прочих паразитов и, вспомнив это, решил поменять место. Мы пролезли через отверстие в изгороди и увидели за ней постройку из бревен и молодых деревьев, воткнутых в землю и переплетенных ветвями. Постройка напоминала большой курятник. Римлянин указал на него рукой, как бы приглашая располагаться, и продолжал болтать.

– Клопы, – сказал я М’Кола на суахили тоном резкого неодобрения.

– Нет, – возразил он. – Никаких клопов.

– Кусаются. Много клопов. Зараза.

– Никаких клопов, – упорно повторял он.

М’Кола настоял на своем, и вскоре, под нескончаемую болтовню Римлянина, подъехала машина и остановилась под огромным деревом метрах в пятидесяти от изгороди. Началась выгрузка всего необходимого для устройства лагеря. Мою палатку с брезентовым полом поставили между деревом и одной стороной «курятника», а я, усевшись на бачок с бензином, завел разговор об охоте с Римлянином, дедом, Гарриком, пока Камау и М’Кола разбивали лагерь, а вандеробо-масай, разинув рот, стоял на одной ноге.

– Где были куду?

– Вон там, – Римлянин машет рукой.

– Большие?

Римлянин разводит руки, чтобы показать неимоверную величину рогов, затем снова заводит свою тарабарщину.

С трудом составляю фразу по словарю:

– Где тот куду, за которым вас оставили следить?

Ответа я не получаю, затем опять долгая речь, из которой можно понять, что они следили за всеми куду разом.

День клонился к вечеру, и небо затянули тучи. Я промок до пояса, а мои носки пропитались жидкой грязью. Кроме того, я вспотел, толкая машину и работая топором.

– Когда начнем? – спросил я.

– Завтра, – ответил Гаррик, не удосужившись перевести мой вопрос Римлянину.

– Нет, – сказал я. – Сегодня.

– Завтра, – упорствовал Гаррик. – Сегодня поздно. До темноты остался час. – И он показал на мои часы.

Я порылся в словаре.

– Пойдем на охоту сегодня. Последний час – лучший час.

Гаррик предположил, что куду слишком далеко. Сопровождая речь жестами, он настаивал, что мы не успеем вернуться, и закончил категорически:

– Охота завтра.

– Ах ты, бездельник, – сказал я по-английски. Все это время Римлянин и дед молча стояли. Я поежился: солнце скрылось за тучами, и стало холодно, несмотря на испарения от земли после дождя.

– Дед! – позвал я.

– Что, господин? – откликнулся дед. Внимательно выбирая слова из словаря, я сказал: «Охота на куду сегодня. Последний час – лучший час. Куду близко?»

– Может быть.

– Охота сейчас?

Они переговорили между собой.

– Охота завтра, – вставил Гаррик.

– Заткнись, комедиант, – сказал я. – Можно немного поохотиться, дед?

– Можно, – сказал дед, а Римлянин прибавил: «Только немного».

– Хорошо, – сказал я и пошел за сухой рубашкой, нижним бельем и носками.

– Охота сейчас, – сказал я М’Коле.

– Хорошо, – ответил он. – М’узури.

С приятным ощущением на теле сухого белья, свежих носков, сменив ботинки, я сидел на бачке с бензином и в ожидании Римлянина пил разбавленный виски. У меня была уверенность, что сегодня я буду стрелять по куду, и я пил, чтобы успокоиться. А также, чтобы согреться. А еще я пил виски просто потому, что люблю его вкус, и хотя настроение у меня было превосходное, от виски оно становилось еще лучше.

Увидев подходящего Римлянина, я застегнул молнии на ботинках, проверил патроны в магазине «спрингфилда», снял с мушки защиту и продул прицел. Затем выпил то, что осталось в жестяной кружке, стоявшей на земле у бачка, и встал, убедившись, что в карманах рубашки лежат два носовых платка.

Подошел М’Кола с охотничьим ножом и полевым биноклем Старика.

– А ты оставайся здесь, – велел я Гаррику. Он не возражал. Такую позднюю вылазку он считал глупостью и мечтал доказать свою правоту. Вандеробо же вызвался идти с нами.

– Слишком много людей, – сказал я и сделал деду знак остаться. Из крааля мы вышли в таком составе: впереди Римлянин с копьем, затем я, следом М’Кола с биноклем и заряженным «манлихером», и замыкал шествие вандеробо-масай, тоже с копьем.

Было уже больше пяти, когда мы пересекли маисовое поле и, спустившись к ручью, переправились через него по высокой траве в ста метрах выше дамбы, медленно и осторожно взобрались на противоположный берег, промокнув до пояса, шагая по высокой траве и папоротнику. Не прошло и десяти минут, как Римлянин, схватив меня за плечо, с силой прижал к земле рядом с собой. Машинально я сразу дернул затвор ружья. Затаив дыхание, он указал на противоположный берег ручья, где вдали, среди деревьев я увидел большое, серое животное с белыми полосами на боках и огромными, витыми рогами. Зверь стоял к нам боком, подняв голову, и прислушивался. Я поднял ружье, но между нами рос кустарник. Чтобы выстрелить, нужно было встать.

«Пига», – прошептал М’Кола. Я пригрозил ему пальцем и пополз вперед, обогнул куст, боясь спугнуть зверя и помня наставление Старика: «Не торопитесь». Когда между нами преград не осталось, я встал на колено, взял куду на мушку, потрясенный его величиной, и, помня, что об этом думать нельзя, что это рядовой случай и рядовой выстрел, прицелился чуть ниже лопатки и нажал курок. При звуке выстрела куду дернулся с места и скрылся в кустах, но я знал, что его ранил. Я выстрелил еще раз по мелькавшему между деревьями серому пятну, и М’Кола закричал: «Пига! Пига! что означало: «Попал! Попал!» Римлянин хлопнул меня по плечу, а потом, обмотав тогу вокруг шеи, побежал нагишом, и мы, все четверо, мчались за ним во весь дух, как гончие, поднимая фонтаны воды, а потом, не останавливаясь, взлетели вверх по откосу: впереди Римлянин, он продирался голый сквозь кустарник, потом неожиданно остановился и, подняв лист, обагренный кровью, шлепнул меня по спине, а М’Кола все повторял: «Даму! Даму! (кровь, кровь). Глубокий след уводил вправо, я перезарядил ружье, и мы снова побежали – уже в сумерках, и Римлянин, сбившийся было со следа, вдруг вновь увидел кровь и потянул меня за руку, заставив лечь. У всех перехватило дыхание, когда мы увидели зверя, стоявшего на поляне в ста метрах от нас; тяжело раненный он то смотрел на нас, то оглядывался, насторожив уши, огромный, серый, с белыми полосами и чудесными рогами. Теперь, подумал я, надо стрелять наверняка, пока совсем не стемнело, и я, задержав дыхание, прицелился зверю в лопатку. Мы услышали удар пули, и куду тяжело встал на дыбы. М’Кола закричал: «Пига! Пига!», но куду скрылся из вида, и мы побежали опять, как гончие, и чуть не упали, споткнувшись о что-то. Это был наш огромный красавец куду, он лежал мертвый на боку, и его рога изгибались огромными темными спиралями; он упал в пяти метрах от того места, где его настиг мой последний выстрел, он лежал большой, длинноногий, гладко-серый, с белыми полосами и огромными, витыми рогами орехового цвета с концами словно из слоновой кости, большими ушами и великолепной густой гривой на красивой шее, с белыми отметинами между глаз и на морде. Нагнувшись, я дотронулся до него, чтобы убедиться в том, что это наяву. Он лежал на той стороне, куда вошла пуля, вся шкура была целехонька, а запах от него шел здоровый и приятный, как дыхание скота или запах чабреца после дождя.