— Скажи что-нибудь, — попросила я, не понимая, куда идти.
— Что-нибудь, — послушно отозвался голос, не став оригинальничать.
Вовремя: я со сдавленным вскриком остановилась у самого края ямы, проводив исполненным ужаса взглядом несколько комьев земли и мертвых корней, обвалившихся вниз. Со дна послышалось недовольное шебуршание.
— Ну спасибо, — профыркавшись, укоризненно произнес мужской голос.
— Извини, — без особого раскаяния отозвалась я. — Как тебя угораздило? — осмотр ничего не дал: неизвестный копатель, естественно, никаких веревочных лестниц или хотя бы каната не оставил. — Хотя это лучше потом… как тебя оттуда вы-тащить?
— Если только телекинезом.
— А если я им не владею? — смущенно поинтересовалась я.
— Тогда мне придется ждать того, кто эту яму вырыл, — философски вздохнул голос.
— А зачем ее вообще вырыли? — глупо спросила я. — В смысле, на кого охотиться собирались?
— На меня, — не стал отпираться он.
— Так, — тихо вздохнула я, опускаясь на колени и осторожно ощупывая рыхлые края ямы. Местные нравы меня определенно смущали. На кой черт нужно было рыть ловушку для человека? Есть и менее трудоемкие способы поимки. Хотя… стоп. — А ты кто? — задалась я нужным вопросом.
— Таший, — покаялся голос.
— Гм. Это имя или народность?
Трава оказалась на удивление прочной. Оторвать стебелек, чтобы нервно покрутить в пальцах, — и то не удалось. Призадумавшись, я начала откапывать кустик попышнее — моему маникюру все равно хуже быть не могло, да и когда раздавали женственность, я стояла в очереди за пофигизмом. Интересно, какова глубины ямы?
— Это религиозная принадлежность. Тебя ведь интересовало, за что я тут оказался, так? — неопределенно фыркнул мужчина.
— Жертвоприношения, пляски у костра и кровавые оргии? — рассеянно уточнила я.
— Эм, — голос то ли растерялся, то ли смутился, — разве что только второе.
Сгибались стебельки тоже тяжело, но завязать двойной узел с третьей попытки все же удалось. Оставалось только придумать, за что держаться, — но тут я заморачиваться не стала: легла на живот, обхватив ногами ближайший островок травы, и спустила самодельный недоканат в яму.
— Достаешь?
Вместо ответа руки резко дернуло вниз, и я еле успела поплотнее сжать ноги, чтобы не усвистеть в ловушку вместе с пучком травы. Плечи угрожающе заболели, напоминая, что они не привыкли к столь варварскому обращению, зато изуродованный офисной работой позвоночник, оказавшись основательно растя-нутым, блаженно захрустел.
А вот в толком не продуманном плане обнаружился самый неприятный ляп — прежде чем надеяться вытащить взрослого мужика на подобном «канате», следовало озаботиться перчатками. Острые края травы врезались в нежную кожу, едва не заставив меня разжать руки.
Хрусть! — радостно сообщили локти.
Невидимый еще мужчина, проверив на прочность предложенный вариант спасения, покарабкался вверх. И, надо признать, вес его я явно недооценила…
— Тяжело, — сдавленно прохрипела я.
— Прости, похудеть не успел, — покаялся он, но легче все же отчего-то стало — надеюсь, спасаемый догадался упереться ногами в стену ямы.
— Какая досада, — посетовала я, больше слушая жалобно хрустящие пальцы и плечи, нежели нежданного собеседника.
— Ты местная? — неожиданно поинтересовался он в перерыве между рывками.
— Нет, — буркнула я. Скрывать это — что прятаться за шторкой, когда свет бьет в спину.
— Зажмурься, — посоветовал мужчина. — Потом увидишь, зачем.
Я закрыла глаза, примерная маленькая я. Руки рвануло, рассеченные ладони возмущенно взвыли, а ноги чуть не свело от напряжения — облюбованный в качестве опоры куст уже не выдерживал, потихоньку вырываясь из земли. Позвоночник снова хрустнул в районе лопаток.
А потом все закончилось.
В руках поселилась долгожданная легкость, и я отпустила ненавистный пучок, баюкая пораненные ладони; потом даже догадалась расслабить ноги и сесть.
Открывшаяся моему взору картина заставила испустить дикий визг.
Посреди поля сидел на корточках здоровенный медведь, с густой бурой шкурой и округлыми, слегка надорванными ушами, и на кой-то черт бережно распутывал мои узлы на стебельках. Мой вопль заставил его дернуться, с усталым фырканьем обернувшись в мою сторону.
— Вот поэтому и стоило зажмуриться, — как нельзя вовремя пояснил он, наблюдая, как я плавно оседаю в обморок.
* * *
Берлога. Иначе и не выразишься.
Крохотная комнатка с округлыми земляными стенами, потолком и полом. Отовсюду торчат узловатые корни и бледные тенелюбивые побеги; пахнет сыростью — это в углах притаились небольшие лужицы. Подо мной лежанка из светло-серой травы, плотно вцепившейся корнями в почву, — живая, никому и в голову не приходило собирать лапник или лопухи.
Точно… кажется, я вчера спасла говорящего медведя, который очень трогательно заботится о растительности. И на кой он мне сдался? Вернулась бы в город, рано или поздно про меня бы вспомнили. Наверно.
Шила в задн… в мешке не утаишь, верно кто-то подметил.
Следы на земляном полу почему-то оказались вполне человеческими — босая ступня, слишком длинная для женщины и слишком узкая для мужчины. Отпечатков медвежьих лап — равно как и звериных вообще — я не заметила.
Очень интересно. Ну и где же мой гостеприимный хозяин и положенная мне каша? Я уж не говорю про три стула и три кроватки…
— Таший!
При попытке позвать хозяина в горле будто поселился выводок ежей, твердо намеренных выдержать все испытания и построить счастливую жизнь в совсем, казалось бы, непригодных для нее условиях. Отлично, я еще и простыть тут успела — как нельзя вовремя!
Ну, хотя бы медведь себя ждать не заставил — в ответ на мой оклик почти сразу где-то наверху раздались удивительно легкие для такой туши шаги, и через минуту в округлом выходе из берлоге нарисовался внушительных размеров силуэт с очаровательными круглыми ушками. В дневном свете его лапы казались очень тонкими и безжизненно свисали, не шевелясь, зато размеры когтей меня сильно впечатлили — поди, с мой палец каждый, если не длиннее…
Минутку. Это ж как он такими лапищами узелки на стеблях развязывал?
И вообще, он же на корточках сидел?!
Присмотревшись повнимательнее, я радостно заржала в лицо вошедшему хозяину.
Моя покорность и готовность принимать за действительность любой бред, автоматически выработанная в адаптационных целях, и бархатная темнота аррианской ночи сыграли со мной злую шутку. Никаких говорящих зверей на Аррио, само собой, не водилось. В берлогу вошел высокий человек в густой медвежьей шкуре, искренне недоумевающий, с чего это его гостью так проперло, что она чуть ли не по полу катается да кулаками мать сыру землицу молотит.
— Что случилось? — с глуповатым видом откинув капюшон из медвежьей головы, поинтересовался спасенный. Пришлось успокоиться, глотая полуистеричные смешки, глубоко вздохнуть и покаяться в своих ночных впечатлениях.
Слушая мою версию событий, «медведь» сначала хмурился и предлагал осмотреть руки и спину, пока я рассказывала, как вытаскивала его, а под конец тоже расхохотался — таким мягким, будоражащим смехом, что не присоединиться к нему было невозможно.
— А руки все-таки осмотри, — смущенно попросила я, отсмеявшись. — Правая до конца не сгибается.
Хозяин легко кивнул, медвежья голова дернулась вслед за ним, словно зверь еще надеялся отомстить, оттяпав убийце затылок.
— Я Устин, — представился наконец хозяин, цапнув мою правую руку. Теплые загрубевшие пальцы осторожно нарисовали на предплечье какой-то узор, поднялись к локтю, начертили что-то и там. Я тоже назвалась, завороженно наблюдая за его движениями. Было что-то гипнотизирующее в этом размеренном скольжении; в какой-то момент мне показалось, что столь тщательно выведенный хозяином рисунок проступил на коже: вьюнок с ажурными серебристыми листьями и нежно-сиреневыми бутонами, готовыми вот-вот раскрыться в роскошный цветок. Но стоило мне моргнуть, как видение отступило, явив взгляду мой слегка распухший локоть.