Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Карл Грюнерт

Гибель Земли. Шпион с Марса

Гибель Земли. Шпион с Марса - i_001.jpg

Гибель Земли

I

«…И пертурбация эта наблюдалась в нескольких различных местах. В виду этого было бы очень важно, в целях сравнительного исследования, организовать правильные наблюдения во всех европейских обсерваториях. Надо надеяться, что опасения моего молодого сотрудника окажутся тогда преувеличенными; иначе нас, право, было бы жаль… не правда ли, уважаемый и дорогой коллега?

Не теряю надежды, что вы все же соберетесь, наконец, посетить нашу обсерваторию и дадите мне возможность показать вам наш новый 50-дюймовый инструмент. Соберитесь-ка поскорее, право: ну вдруг это правда, и мы с вами так и не успеем повидаться?

До свиданья! И да будет нам действительно суждено свидеться.

Ваш Т. Е. Лескоп.»

Директор получил ото письмо у себя в кабинете обсерватории в П. и по прочтении просидел несколько времени в глубоком раздумьи, потом быстро поднялся нажал одну из кнопок у себя на столе и приказал вошедшему служителю попросить д-ра Штейнвега.

Когда доктор вошел, дирёктор молча протянул ему полученное письмо и тот так же молча принялся читать его. По его выразительному, умному лицу было видно, что по мере чтения его живой интерес к содержанию письма возрастал с каждой строкой.

— Что вы скажете, доктор? — спросил директор обсерватории, когда тот положил на стол прочитанное письмо.

— Г. директор, письмо не сказало мне ничего нового, хотя последние выводы и несколько неожиданны для меня…

— Как?… Вы, значит, с своей стороны…

— Эти пертурбации я наблюдаю уже несколько недель.

— Вот как? И даже не сообщили мне об этом?

— У меня не было достаточной уверенности, г. директор. Случай этот настолько необычаен, так резко выходит из обычного круга астрономических событий…

— Понимаю, дорогой доктор. Какого же вы мнения об этой таинственной истории?

— Г. директор, я и теперь предпочел бы еще не высказываться. Но на основании своих наблюдений и вычислений я все же, кажется, могу сказать, что…

— Что? Говорите же, дорогой доктор!

— Что… как это ни кажется фантастичным и ненаучным… какое то неизвестное небесное тело, — огромное, колоссальное, — приближается с невообразимой быстротой к нашей планетной системе?..

— В таком случае, оно давно должно было быть видно и было бы замечено какой-нибудь обсерваторией?..

— А если… это невидимое светило?

— Вы хотите сказать, что, — согласно гипотезе Голечека, — что, быть может, комета, лишенная возможности выйти на своем пути из круга солнечных лучей? Вроде кометы «Хедив» 1882 года, тоже только случайно открытой в непосредственной близости от Солнца с помощью фотографического снимка, сделанного в момент полного солнечного затмения?

— Да, эта гипотеза могла бы объяснить по крайней мере ее невидимость; но непонятной и загадочной все же остается степень ее огромного влияния на нашу систему, — например, на орбиту Луны; влияния до того огромного, что оно заставляет предположить массу, гораздо более грандиозную, чем обыкновенно имеют кометы.

— Но в таком случае это вовсе и не комета в обычном смысле! Кстати: не пытались ли вы — по изменениям, замеченным в системе — точнее вычислить положение неизвестного виновника пертурбации, элементы его орбиты?..

— Нет еще, г. директор.

— Ах, в таком случае займемся этим сразу же. Данные, имеющиеся в этом письме, значительно облегчат эту работу.

И директор передал своему главному ассистенту объемистое письмо, с заключительными строками которого мы только что познакомились.

* * *

Одинокое и заброшенное высилось большое здание обсерватории, построенной на самом возвышенном месте окрестностей П.

Одиноко сидел в своем кабинете среди обширного здания доктор Штейнвег. Перед ним на столе лежали испещренные формулами и цифрами рукописи, над которыми он напряженно работал все последнее время.

Что же говорили все эти затейливые черные значки? Что означала эта бесконечная формула на отдельном листе, к которой десятки раз снова и снова возвращался ассистент во время работы?

Уже несколько недель Штейнвег замечал некоторые неправильности в движении Луны, выходившие за обычные пределы маленьких уклонений, издавна известных астрономам.

Правда, и эти новые уклонения были так незначительны, что подметить их могло только самое пристальное, изощренное наблюдение, — и Штейнвег сам вначале приписывал их только мелким несовершенствам собственного наблюдения. Но с течением времени эти неправильности все больше и больше теряли свой случайный характер, который мог бы находить объяснение в субъективных ошибках наблюдения, — и все больше принимали характер объективно-вероятного явления.

И как раз в то время, когда он пришел к заключению, что эти возрастающие с каждым днем неправильности могут быт вызваны только силой притяжения какого-то огромного мирового тела, несущегося с ужасающей быстротой к нашей планетной системе, в это самое время получилось письмо директора Т. Е. Лескопа из Моунт Гамильтона.

Письмо это не только явилось подтверждением его собственных наблюдений, но в астрономических данных своих заключало, кроме того, столько нового материала, что он мог теперь определить элементы пути этого загадочного, совершенно невидимого еще небесного тела.

В глубоком раздумьи он снова принялся за лист формул и вычислений.

— Это так и иначе быть не может! — беззвучно проговорил он, наконец.

Он взял карту небесного свода, на которой отмечено было движение Земли по эклиптике отдельно для каждого дня года, — и провел по ней карандашом небольшой кривизны дугу.

Затем он встал и открыл окно.

Мягкая и теплая ласка вечернего воздуха освежила его лоб.

Перед ним расстилалась во всей пышной летней красе богатая растительность долины с колыханием золотистых нив, с миллиардами наливающихся и рдеющих плодов в садах и овощей в огородах.

Благословенные недра земли бременели развивающимися новыми жизнями…

По узкой тропинке возвращалась с поля домой молодая женщина в крестьянском платье, медленно и устало переступая по откосу, словно и она несла свою ношу.

Благословенное чрево молодой женщины бременело развивающейся новой жизнью…

Доктор Штейнвег отошел от окна, сел за свой письменный стол и закрыл глаза, как будто у него не хватало сил дольше созерцать великолепия расцветшей природы.

Грядущая судьба не считается ни с чем, — думал он; ничего она не хочет знать, — ни зимы, ни лета, ни дня, ни часа, ни посева и жатвы, ни цветка и плода…

И все же прав великий британец, требующий от жизни человека одного: зрелости…

Штейнвег задумался о своем прошлом.

Иные плоды созрели, правда, из ярких цветов юности; правда, грядущее не застигнет его совсем неготовым; но лучший цветок его жизни сломался, еще не распустившись…

И вспомнилась ему его молодость.

В глазах женщин — девушек и матерей среди своих знакомых — он считался еще и теперь молодым, несмотря на свои седые волосы: он был неженат и располагал блестящими средствами. Но ему вспоминалось действительная молодость его.

Он вспоминал свою молодую любовь, которой были посвящены его первые стихи и слезы.

Целомудренно, серьезно и чисто было его чувство; на один единственный робкий поцелуй хватило у него дерзновения в один блаженный миг… И одинокий, суровый ученый не мог не улыбнуться и теперь, при воспоминании об этом поцелуе и о том, как смутились они оба тогда…

Судьба разъединила их потом и вообще обошлась с ним очень неласково и немилостиво..

Он не встречал ее больше, но знал, что и она — эта суровая, гордая, замкнутая душа — живет до сих пор одна и одинокая далеко отсюда…

1
{"b":"258529","o":1}