– Еще один день, – пообещал Зуга, забираясь под тонкое одеяло и устраиваясь поудобнее. – За южным хребтом есть еще долина, мне нужно только обследовать ее… Всего один день, послезавтра, – сонным голосом пообещал он.
Зуга учуял змею первым. В ноздри ударила сладковатая тошнотворная вонь, от которой перехватило дыхание, но он изо всех сил старался не закашляться, чтобы не привлечь внимание ядовитой твари. Пошевелиться он не мог – неимоверная темная тяжесть прижимала к земле, грозя переломать все ребра, а змеиный запах не давал вздохнуть.
Майор слегка повернул голову в ту сторону, откуда должна была появиться змея. Гадина скользнула к нему длинной извилистой лентой, виток за витком. Она подняла голову и остановила на человеке немигающий стеклянный взгляд, холодный и мертвенный. Меж изогнутых в ледяной улыбке тонких губ затрепетал, расплываясь темным облачком, раздвоенный язык. Чешуя мягко шелестела по земле, отливая тусклым металлическим блеском, как гладкая золотая фольга, вырытая из земли на храмовом дворе.
Зуга не мог ни шевельнуться, ни крикнуть, язык распух, заполнив весь рот и грозя удушьем. Змея проползла так близко, что, будь руки свободны, ее можно было бы коснуться. Блестящая чешуйчатая лента скользнула в круг мягкого мерцающего света, и тени расступились, очерчивая силуэты птиц, сидящих на высоких насестах. Золотистые глаза яростно сверкали, хищный изгиб желтого клюва вторил гордой линии красно-коричневой крапчатой груди, длинные маховые перья прижимались к спине, как скрещенные лезвия.
Охотничьих птиц величиной с беркута украшали гирлянды цветов – алый «огонь короля Чаки» и девственно-белоснежные лилии. На гордых шеях соколов красовались ожерелья и цепи из сияющего золота, а когтистые лапы обрамляла бахрома из перьев. Змея выползла на середину круга, и великолепные птицы тревожно зашевелились. Мерзкая тварь подняла блестящую голову с гребнем топорщащихся чешуек, и соколы сорвались с насестов. Ночь наполнилась грохочущим шумом крыльев, раздался пронзительный охотничий клич, похожий на траурные стенания.
Зуга в ужасе попытался прикрыть лицо. Огромные крылья пронеслись над ним, стая соколов взмыла в воздух, и близость змеи вдруг перестала его тревожить – главным было то, что соколы улетели. Душу охватило чувство обреченности, глубокой личной утраты. Майор широко разинул рот, вновь обретая дар речи, и закричал, призывая птиц вернуться. Он надрывно вопил, пытаясь перекрыть оглушительный шум крыльев, – до тех пор, пока крики слуг не вырвали его из ледяных тисков кошмара.
Над ночным лагерем вовсю бушевал ураган. Деревья гнулись и трещали, осыпая землю сорванной листвой и сломанными ветками. Холодный ветер пробирал до костей. Наспех построенные хижины лишились крыш, пепел костра разметало по всему лагерю. Тяжелые клубящиеся тучи неслись низко над землей, закрывая звезды, и лишь угли, вспыхнувшие от ветра ярким пламенем, освещали мрачную сцену.
Перекрикиваясь сквозь вой ветра, люди ползали по земле и собирали раскиданное снаряжение.
– Прикройте мешки с порохом! – рявкнул Зуга, успевший нацепить лишь рваные брюки. Босыми ногами он нашаривал сапоги. – Сержант! Эй, Черут!
Ответ готтентота потерялся в пушечном грохоте, разрывающем барабанные перепонки. Следом полыхнула ослепительная молния, ярко высветив незабываемую картину: Ян Черут в чем мать родила приплясывал на одной ноге, размахивая другой, к подошве которой прилип раскаленный уголек из разворошенного костра. Отчаянные проклятия тонули в раскатах грома, а искаженное лицо напоминало о химерах собора Нотр-Дам. Затем снова обрушилась непроглядная тьма, и с неба хлынул дождь.
Ливень низринулся косыми, почти горизонтальными, потоками, словно лезвие косы, наполняя воздух водой, в которой люди захлебывались и кашляли, как утопающие. Свистящие струи хлестали по обнаженным телам, обжигая кожу, как заряд соли, выпущенный из дробовика. Трясясь от холода, люди прижимались друг к другу, судорожно натягивая на голову вымокшие меховые одеяла, которые источали запах мокрой псины. Так, сбившись в кучу под серебристыми струями дождя, они встретили холодную серую зарю. Налитое свинцовой тяжестью небо провисало, как брюхо беременной свиньи. Разметанные ветром остатки лагеря по щиколотку залило водой, в которой плавало намокшее снаряжение. Навесы и хижины обрушились, лагерный костер превратился в черную лужу, и вновь развести его нечего было и думать. Пришлось оставить всякую надежду на горячую пищу или хоть малую толику тепла.
Зуга завернул мешки с порохом в промасленную кожу и вместе с сержантом всю ночь лелеял их на руках, как больных детей. Открыть мешки и проверить, не подмокло ли содержимое, было невозможно: дождь непрерывно падал с низкого серого неба тонкими серебристыми стрелами.
Хлюпая и поскальзываясь в мокрой грязи, майор погнал носильщиков увязывать тюки и стал собираться сам. Поспешный завтрак состоял из холодных просяных лепешек и последних кусков копченой буйволятины.
Голову и плечи майора укрывала накидка из шкуры антилопы. Дождь стекал по бороде, рваная одежда липла к телу.
– Сафари! – выкрикнул он. – Выступаем!
– Давно бы так, черт побери, – буркнул сержант, переворачивая ружье дулом вниз, чтобы в ствол не натекла вода.
Лишь теперь носильщики обнаружили, что Зуга приготовил им дополнительную поклажу. Привязанный к шестам из дерева мопане, груз был укрыт циновкой, сплетенной из слоновой травы.
– Они это не понесут, – мрачно сказал сержант, выжимая пальцем воду из лохматых бровей. – Говорю вам, они откажутся.
– Понесут. – Глаза Зуги сверкнули ледяным изумрудным огнем. – Если хотят жить, понесут.
Он тщательно выбрал лучшую из каменных птиц, без повреждений и с самой красивой резьбой, и сам подготовил ее к переноске. Статуя послужит весомым доказательством существования покинутого города, тем фактом, которого, после прочтения отчета об экспедиции, не смогут отрицать даже самые циничные критики в далеком Лондоне. Зуга хорошо понимал, что ценность древней реликвии превосходит ее вес в золоте, однако главным было даже не это. Каменные птицы приобрели для него особый, почти мистический, смысл. Они стали символом успеха всех его чаяний – обладая одной из них, он словно утверждал свою власть над новой, дикой и прекрасной страной. В будущем он вернется и за другими, но это изваяние, самое совершенное, должно остаться с ним как священный талисман.
– Ты и ты, – ткнул пальцем майор.
Он выбрал двух самых сильных и обычно сговорчивых носильщиков, однако и они медлили. Тогда Зуга скинул с плеча тяжелое охотничье ружье. Посмотрев на выражение лица начальника экспедиции, туземцы поспешно разобрали свои тюки и распределили груз между товарищами.
– Давайте хотя бы оставим это дурацкое барахло!
Дождь и холод обозлили сержанта не меньше, чем остальных, и он кивнул на металлический ящик с парадным мундиром с такой ненавистью, словно перед ним стоял враг.
Зуга не дал себе труда ответить, лишь знаком велел Мэтью взять ящик.
К полудню маленький отряд выбрался из густых промокших зарослей слоновьей травы, заполонившей долину. Баллантайн и его люди, скользя и чертыхаясь, стали взбираться по дальнему склону.
Дождь лил пять суток, не прекращаясь ни на минуту. Иногда вода с барабанным грохотом низвергалась с неба сплошной стеной, иногда наползал холодный моросящий туман. Люди с трудом ступали по ненадежной раскисшей почве, а влажная серебристая пелена обволакивала все вокруг, как одеялом, гася все звуки, кроме вечного шелеста капель и тихого шепота ветра в кронах деревьев.
Малярийные испарения поднимались, казалось, с самой земли, корчась и извиваясь промозглым утром в заболоченных долинах, как призраки истерзанных душ, и с каждым вздохом проникая в легкие. Первыми симптомы болезни ощутили носильщики: лихорадка давно засела у них в костях, а холодный дождь растревожил ее. Они тряслись в приступах неудержимой дрожи – зубы стучали так, что, казалось, вот-вот раскрошатся вдребезги. Однако тяготы сезонной болезни были для туземцев привычными, и они сохраняли способность идти.