— Верно говорит Степан, — отозвался Кучум. — Теперь олени наши. Думать о пастухах надо. Худо они живут, бедно.
— Я получил письмо с приисков. Послал мне друг, вместе воевали, он там комиссаром. Мяса у них нет. Давайте продадим им старых оленей. На эти деньги там же купим для пастухов одежду и продукты. Рабочим поможем, и нам будет хорошо.
— Старых оленей наберется штук, двести, — подсчитал Кучум. — Все равно их на мясо бить надо. Иначе пропадут.
— Вот и хорошо. Отправим туда несколько оленеводов и тебя, Кучум…
А к костру уже подходили парни и девчата из деревни. Василий принес гармошку.
…Утром Степан выписал Кучуму мандат: «Податель этого документа Кучум является на всем Среднеречье представителем Советской власти. Все его распоряжения и указания обязательны для всех.
Председатель Матвеевского сельского Совета — С. Воронов».
Василий, Сема, Кайнача, Женя, Дуся и Ятока шли по улице.
— Куда это вы такой гурьбой? — встретил их недалеко от своего дома дед Корней.
— На собрание, — ответил Василий. — В комсомол вступать будем.
— А что это мне-то никто про собрание не сказал? Придется теперь дела бросать.
— Ничего. Собирайся, дедушка, — улыбнулся Сема. — Мы без тебя собрание не начнем.
— Вот и ладно. Я вскорости приду, — дед Корней заторопился к дому.
— Я тоже хочу в комсомол, — вздохнула Ятока.
— Степан говорил, год обождать надо, — ответил Василий.
— Пошто так?
— Ты еще неустойчивый элемент. Ну, как лед весной, с виду вроде ядреный, а наступил на него, он и рассыпался. Вот так и ты. А вдруг шаманить начнешь? И будет позор всему комсомолу и Советской власти.
— Совсем ты смешной, Вася. Как буду шаманить? Халат отдала, шапку отдала, бубен отдала.
— Долго ли все это смастерить.
— Ты не обижайся, Ятока, — вмешался в разговор Сема. — На собрания мы тебя будем приглашать. Поручение дадим. На будущий год надо всех ребятишек в школу посылать. Родителей сможешь уговорить?
— Смогу.
— Вот тебе и дело. А там и в комсомол примем. Я сам рекомендовать буду.
— Ладно, — согласилась Ятока.
Школа была переполнена. Василий протиснулся вперед и сел рядом с матерью.
— Робеешь, сынок?
— Немного оторопь берет.
— Ничего, — Мария Семеновна слегка коснулась руки Василия, точно хотела отогнать от него волнение.
Пришли Степан, Поморов, Дмитрий и сели за стол. Дед Корней присел у дверей. Степан встал, заметно волнуясь, заговорил:
— Товарищи, когда я уезжал из Красной Армии, меня пришли проводить все бойцы и командиры. Комиссар мне тогда сказал: «Помни, Воронов, Советскую власть один не построишь». Когда я приехал в Матвеевку, нас было два коммуниста — Дмитрий Трофимович Воронов и я, один комсомолец— Михаил Викторович Поморов. Потом нас стало пять человек: вступили в комсомол Надя и Сема. И вот вчера нам в ячейку подали заявления Василий Воронов, Дуся Прочесова, Женя Пучкова и Кайнача. Это же здорово, товарищи. Теперь с нами в одном строю эвенки, вместе будем строить коммунизм на нашей земле. Кто хочет говорить по поводу приема в комсомол Кайначи?
— Дайте мне, — попросила тетя Глаша.
— Слово Глафире Пантелеевне.
Тетя Глаша подошла к столу.
— Я по-своему, по-бабьи, думаю так. Всем нам как можно ближе надо держаться к Советской власти. Почему так? Потому что охотники заботу от нее получили. Мой муж не из последних охотников был, а век вечный в долгах у деда Трофима Двухгривенного ходил. И видывала я, как из его лавки мужики со слезами выходили. Теперь этому конец. Я бы тоже в комсомол вступила, да волосы седыми стали. Время ушло. И мне даже завидно нашим девкам, наравне с мужиками все дела решают. Хорошо это. И нашей сестре времечко подоспело человеком стать. За всех за них я проголосую. Но вот Кайнача пусть скажет, как он продавал соболей Кердоле и как чуть Василия под смерть не подвел.
Тетя Глаша села. Встал Кайнача, долго мял в руках шапку.
— Ты смелей, — подбадривал его Степан.
— Тетка Глаша, пошто долго худое помнишь? — заговорил Кайнача. — Много я думал. Худо сделал. Друга чуть не сгубил. Всю жизнь помнить буду. Теперь придет беда — пополам делить будем. Придет радость — тоже пополам делить будем. У Кайначи слово крепкое, как ствол лиственницы.
Кайнача сел.
— Правильно, парень, толкуешь, — поддержал его дед Корней. — Сплоховал малость, так с кем из нас греха не бывало. А охотник добрый. Я еще с его отцом белочить ходил. Так он меня два раза от смерти спасал, и Кайнача не подведет. На любого зверя с ним пойду, потому как он таежного корня человек. И уж ежели сказал слово, так тому и быть. — Дед Корней сел.
— Дайте мне сказать, — встал Кучум.
— Говори. — Степан скупо улыбнулся.
— Правильно тетя Глаша ругала Кайначу. И других эвенков ругать надо. Дмитрий и Степан шибко стараются для охотников. Зачем их обманули? Как теперь эвенкам верить? Другой Кердоля придет, опять спирт пить будете, соболей продавать. Совсем худо делаете.
— Не будем больше, Кучум, — угрюмо сказал Кайнача.
— Мы еще на родовом Совете говорить будем. А Кайначу в комсомол принять надо. Всю жизнь на Мотыкана работал. Теперь пусть новую жизнь строит. — Кучум сел.
— Ставлю на голосование. Кто за то, чтобы принять в комсомол Кайначу, прошу голосовать. — Степан окинул взглядом зал. — Единогласно. Теперь обсуждаем заявление Василия. Кому слово дать?
— У меня вопрос к Василию, — встал Дмитрий. — Пусть обскажет, почему он в прошлом году пушнину Бокову сдал.
Василий встал и еле выдавил из себя.
— Сплоховал малость.
— Зятек Бокова. Как же тестю не помочь, — донесся чей-то голос.
— Напраслину несете на парня, — заступился дед Корней. — Промашка была. Так он потом голову под пули Кердоли подставлял.
— Верно говоришь, Корней Иванович, — поддержал Степан. — Василий — наш парень. Давайте голосовать.
Руки подняли все.
Приняли в комсомол и Дусю с Женей.
Из школы Василий шел с Ятокой и Кайначей. Кайнача расстегнул парку.
— Жарко? — улыбнулся Василий.
— Шибко жарко.
— Ты когда к нам приедешь? — спросила Ятока Василия.
— А вы что, уезжаете?
— Ехать надо. Олени голодные.
Глава VIII
Все дышало холодом: и земля, и небо, и горы. Покрылись куржаком деревья. Перемерзли речки. Дымились наледи. Максим шел в середине обоза. От мороза полушубок на нем хрустел на сгибах, точно был сшит из бересты. Фыркали лошади, скрипели полозья. За первым возом шагал Дмитрий с короткой кавалерийской винтовкой в руках. В серой парке из оленьего меха и длинных унтах Дмитрий казался совсем коротким. «Как обрубок», — подумал Максим. Позади послышался голос Василия:
— Но-о-о.
Максим оглянулся. Василий сидел на возу и курил. — На коленях лежало ружье.
Вот уже второй день обоз шел по колодистой лесной дороге. На первых и последних двух санях лежали мешки с рыбой, добытой товариществом «Красный охотник». На средних санях везли пушнину.
— Что бы ни случилось, Максим, а пушнину должны доставить в город, — сказал перед отъездом Степан.
— А если опять струшу?
— Кончай валять дурака. Не на игрище идете. Я говорю для того, что может всякое случиться. Кердоля наверняка давно нас поджидает. А стрелок он добрый.
Максим сжал в руках бердану. «Пусть попробует сунется, мы тоже чему-то научились в тайге».
Из лесу на дорогу прыжками выбежал Кайла и потрусил рядом с Максимом.
— Что, глубоковат снежок-то? — потрепал его Максим по загривку. — Весна придет, набегаешься.
Дорога-поднялась на седловину хребта и круто пошла вниз. Еще версты две-три — и зимовье Половинка. Тогда до Карска останется восемьдесят верст. Эта дорога почтовая. Каждую среду из Карска на Половинку приезжает — почтальон, его встречает ямщик из Матвеевки и везет с почтой дальше.
День клонился к вечеру. Солнце, теряя тепло и свет, медленно угасало. От деревьев на розовый снег упали широкие тени, в лесу сразу стало сумрачно. Мороз усилился. Зимовье выросло вдруг. Стояло оно у небольшого ключа среди редколесья. За ним виднелась сопка.