Четыреста секунд. Время еще есть. Эзр быстро вышел на площадь и стал обходить ее кругом. В центре высился небольшой холм, где под снегом укрылись странные формы. Сделав полкруга, Винь оказался лицом к свету. Работа людей в библиотеке так разогрела это место, что от дома стелился туман временной атмосферы местного значения, плыл по проспекту, конденсируясь и выпадая снегом, и свет В(ы)ключенной красноватыми столбиками падал сквозь него. Если отвлечься от красного цвета, туман легко можно было принять за дымку на полу главной базы его родителей летней ночью. А стены ущелья – за переборки отсеков хабитата. На миг воображение сыграло с Винем злую шутку: невероятно чужеродное место вдруг представилось ему знакомым и мирным.
Он снова взглянул в центр площади. Там снега было мало. Впереди, в полумраке, торчали странные предметы. Почти не думая, он пошел туда. Земля очистилась от снега и стала инисто похрустывать под ногами. Винь замер, у него захватило дух: эти темные предметы в центре, это же статуи! Статуи пауков! Еще несколько секунд, и он доложит о находке, а пока Эзр любовался сценой в тишине и одиночестве. Разумеется, примерный облик аборигенов люди уже знали; при предыдущих высадках удалось найти и грубые рисунки. Но… Винь увеличил масштаб скана… эти статуи оказались куда реалистичнее: отлиты с превосходной детализацией из какого-то темного металла. Трое пауков, в натуральную, как он догадался, величину. Слово «паук» пришло из естественного языка, при повседневном употреблении оно вполне понятно, а закопаешься в этимологию – увязнешь. На базах, где прошло детство Эзра, водились несколько видов существ, именуемых пауками. Были шестиногие, восьминогие, даже десяти– или двенадцатиногие. Толстые и волосатые; тощие, черные и ядовитые. Здешние напоминали ему тощих и десятиногих. Но либо они одеты, либо значительно шипастей мелких тезок. Ноги переплели друг с дружкой, изображая какое-то единство. Сражаются, совокупляются или что? Даже могучее воображение Виня отказывало.
Интересно, как тут все было, когда солнце в последний раз светило ярко?
4
Уже набила оскомину сентенция, что мир прекраснее всего в годы Увядающего Солнца. И то правда: погода не такая своенравная, во всем чувствуется замедление, в большинстве мест выпадают годы, когда летний зной не так жжет, а зимы не так яростно суровы. Классическое время любви. Время, когда высших этого мира так и тянет расслабиться, отложить все дела. Ибо другой возможности подготовиться к концу света уже не будет.
Велением слепого случая Шерканер Андерхилл избрал для первой поездки в Ставку самые чудесные дни лет Увядания. Он вскоре понял, что повезло ему вдвойне: прибрежные серпантинные дороги не были рассчитаны на автомобильное движение, а Шерканер оказался совсем не таким способным водителем, каким себя мнил. Не единожды его заносило и разворачивало над пропастью, когда в машине его удерживал только пристегнутый водительский ремень, и лишь отчаянная рулежка и экстренное торможение уберегли от полета в голубоватую дымку Великого Моря (хотя, конечно, он бы туда не долетел, а рухнул на лес внизу, с тем же губительным результатом).
Шерканеру поездка нравилась. За несколько часов он научился управлять машиной и теперь выделывал коленца на двух колесах скорей сознательно. Да, поездка получалась что надо. Местные прозвали дорогу Гордостью Аккорда, и королевская семья не смела с этим спорить. Стояла середина лета. Лес уже достиг возраста полных тридцати лет – почти столько, сколько вообще могут прожить деревья. Они тянулись к небесам, высокие, зеленые, и заступали прямо на край дороги. Прохладный аромат цветов и древесных смол обдувал водительский насест его машины.
Другие гражданские автомобили ему попадались редко. Много было ошпрехов, тянущих повозки, случались грузовики, а больше всего попадалось военных конвоев. Гражданские реагировали со странно смешанными чувствами: то ли раздражение, то ли зависть, то ли интерес. Даже чаще, чем возле Принстона, встречались крестьянки, с виду беременные, и парни с десятками детских рубцов на спинах. Иногда по их движениям было похоже, что завидуют они не одному лишь автомобилю Шерканера. А я порой чуток завидую им. Он некоторое время поиграл с этой мыслью, не пытаясь ее рационализировать. Инстинкт – захватывающая штука, особенно если наблюдаешь за его работой изнутри.
Миля за милей оставались позади. Тело и чувства Шерканера наслаждались поездкой, но разум его блуждал: он размышлял о дипломе, о том, как впарить Ставке свой план, о воистину неисчерпаемых способах усовершенствования машины. В деревеньку у лесной дороги он въехал под конец первого дня пути. «Ночная Глубина», гласил древний указатель; Шерканер не понял, название это или просто описание.
Остановился он у местной кузницы. Кузнец усмехался той же странной усмешкой, что и большинство местных на дороге.
– А крутая машина у вас, мистер.
Действительно, автомобиль был очень красивым и дорогим, новенький «релмайтх». И совершенно не по карману обычному студенту: Шерканер выиграл его в казино возле студенческого городка двумя днями ранее. Просто повезло с вероятностями. Шерканера отлично знали во всех казино Принстона и окрестностей; гильдия владельцев предупредила, что ему все лапы переломают, если еще раз поймают за игрой в городе. Впрочем, он и так собирался уезжать из Принстона – а поэкспериментировать с автомобилями ему очень хотелось. Кузнец бочком обошел машину, притворяясь, что любуется серебристой каймой и тремя вращающимися цилиндрами двигателя.
– Далеко от дома забрались, э? А че делать будете, если испортится?
– Топлива куплю.
– А, у нас это есть. Кой-каким машинкам на ферме керосин нужен. Нет, в смысле, че делать будете, если эта штука поломается? Они ж все ломаются. Такие неженки, куда им до тяглового скота.
Шерканер усмехнулся. Он уже углядел в лесу за кузницей ржавеющие корпуса нескольких машин. Местечко что надо.
– Да, это может оказаться проблемой. Но, видите ли, есть у меня некоторые идеи. Работа по коже и металлу вас не заинтересует?
Он набросал два механизма, до которых додумался этим вечером, – их сделать будет сравнительно несложно. Кузнец охотно пошел на сотрудничество; было похоже, что деловым контактам с психами он только рад. Но от Шерканера потребовали платы вперед; к счастью, кредитные билеты Принстонского банка здесь были в ходу.
Потом Андерхилл поездил по деревеньке, разыскивая гостиницу. На первый взгляд – приятное, застывшее в безвременном покое местечко. Традиционалистская Церковь Тьмы – простая и обшарпанная, какой и положено ей быть в эти годы. Газеты на почте – трехдневной давности. Заголовки, набранные аршинными красными буквами, кричали о войне и вторжении, но даже случись мимо прогрохотать конвою из Ставки, особого внимания он не привлекал.
Оказалось, что Ночная Глубина так мала, что тут даже гостиниц нет. Владелец почты рассказал, где найти пару постоялых дворов, где сдаются койко-места с питанием. Солнце опускалось в океан, а Шерканер еще не нашел их, продолжая раскатывать по сельским дорогам. Он заплутал, но преисполнился любопытства. Лес прекрасен, но места для сельского хозяйства оставляет мало. Местные жители кормились в основном придорожной торговлей, а также трудились в горных садах… и оставалось им не больше трех урожаев, прежде чем все вусмерть вымерзнет. Местные амбары выглядели набитыми под завязку, череда фургонов тянулась от холма к холму. Приходская глубина – вверх по дороге, до нее миль пятнадцать. Не особенно крупная, но местным хватало. Если не накопят сейчас достаточно провианта, в первые, самые тяжкие годы Великой Тьмы будут голодать; даже в современной цивилизации мало сочувствовали тем, у кого лапы росли откуда надо, а запасов они все ж не сделали.
Закат застал его на океанском мысе. Земля обрывалась с трех сторон, а к югу переходила в небольшую лесистую долину. На гребне за долиной стоял дом, примерно отвечавший описанию почтмейстера. Но Шерк совсем не спешил, он наслаждался самой прекрасной порой дня. Он смотрел, как клетчатые оттенки уступают место ограниченным цветам, а солнечный след исчезает за дальним горизонтом.