– Я хочу большое ружье, – сказал Гаврош и взял ружье Жавера. Почти одновременно с Гаврошем явились двое часовых, стоявших в конце улицы Шанврери.

Улица Шанврери, на которой едва можно было различить несколько камней мостовой благодаря отражению освещенного знамени, представляла бунтовщикам ряд темных зияющих ворот.

Все заняли боевую позицию. Сорок три бунтовщика, в том числе и Гаврош, стояли на коленях на большой баррикаде, держа головы в уровень с гребнем этого сооружения и положив стволы ружей и карабинов на камни, служившие им бойницами. Они стояли молча, в напряженном ожидании, готовые стрелять. Шестеро, с ружьями наготове, поместились у окон обоих этажей «Коринфа». Через несколько минут со стороны Сен-Луи донесся шум многочисленных мерных, тяжелых шагов. Шум этот, сначала слабый, потом постепенно усиливавшийся, приближался безостановочно, неуклонно, со спокойной, строгой размеренностью. Кроме этих твердых шагов, более ничего не было слышно. Это были грузные, зловещие шаги статуи Командора, но не одной, а множества статуй. Казалось, надвигается целый легион мраморных призраков. Шаги все приближались; наконец они остановились. С конца улицы точно доносилось мощное дыхание целой толпы. Но этой толпы не было видно, только в самой глубине улицы густая тьма прорезывалась как бы множеством металлических нитей, тонких, как иглы, и едва заметных; нити эти двигались, напоминая те неуловимые фосфорические, перепутанные в сети линии, которые мелькают у нас перед закрытыми глазами в тот момент, когда мы засыпаем и нас охватывает первый туман сна. Этими нитями были стволы ружей и штыки, смутно озаренные колеблющимся светом факела, еще отдаленного от них.

Снова ненадолго водворилось безмолвие. Очевидно, обе стороны чего-то выжидали. Вдруг из глубины тьмы раздался голос, тем более зловещий, что обладателя его не было видно.

– Кто там? – прозвучал грозный оклик.

В то же время послышался лязг опускаемых ружей.

– Французская революция! – звучным, возбужденным голосом ответил Анжольрас.

– Пли! – крикнул первый голос.

Фасады всех домов улицы мгновенно озарились промелькнувшей пурпурной молнией; точно вдруг разверзлась и тут же снова захлопнулась заслонка пылающегого горнила. Страшный треск сильного ружейного залпа пронесся над баррикадой. Красное знамя упало, залп был так силен, что им, как ударом острого топора, отрезало самый конец дышла омнибуса. Пули, отскочившие от карнизов домов, попали в баррикаду и ранили нескольких человек. Действие этого первого залпа было ужасающее. Атака была такая серьезная, что заставила задуматься даже самых смелых из баррикадистов. Очевидно, там, во мраке, стоял целый полк.

– Товарищи! Подождем понапрасну тратить порох.

– Но прежде всего нужно опять водрузить знамя, – сказал Анжольрас.

Он нагнулся и поднял знамя, которое упало к его ногам.

Извне был слышен стук шомполов в ружьях: войско готовилось дать второй залп.

Анжольрас продолжал:

– Кто здесь смельчак? Кто водрузит снова знамя на баррикаде?

Никто не отвечал. Взлезть на баррикаду в тот миг, когда она, без сомнения, служила мишенью для ружей, – значило идти на верную смерть.

Сам Анжольрас содрогнулся. Он повторил:

– Никто не хочет?

В ту минуту, как Анжольрас повторил свой вопрос, показался старик Мабеф.

При его появлении вся баррикада заволновалась. Послышались крики:

– Это член Конвента. Это представитель народа.

Он подошел к Анжольрасу. Он вырвал знамя из рук Анжольраса, который стоял пораженный; никто не дерзнул ни остановить старика, ни прийти ему на помощь, и с трясущейся головой, но твердыми шагами направился этот восьмидесятилетний старец к баррикаде и стал медленно подыматься по лестнице, сложенной из булыжника. Зрелище было такое мрачное и такое величественное, что все кругом закричали: «Долой шляпы!» Всех обуял ужас. По мере того как Мабеф подымался по ступеням, его белые волосы, старческое лицо, большой лысый и покрытый морщинами лоб, впалые глаза, удивленный и раскрытый рот, его старческая рука, державшая красное знамя, – все это выступало из мрака и явственно обозначалось при кровавом свете факела.

Когда он поднялся на последнюю ступень, когда это дрожащее и страшное видение встало во весь рост на куче обломков, имея перед собою тысячу невидимых ружей, и, дрогнув, глянуло в лицо смерти, точно оно было сильнее ее, – вся баррикада увидала во мраке сверхъестественный и величественный облик.

Воцарилось то безмолвие, какое бывает только при виде чуда.

Среди этого безмолвия Мабеф махнул красным знаменем и закричал:

– Да здравствует революция! Да здравствует республика! Братство, равенство и смерть!

Тот же звучный голос, который прокричал: «Кто идет!», закричал:

– Уйдите прочь!

Мабеф, бледный, с безумными глазами, поднял знамя над головой и повторил:

– Да здравствует республика!

– Пли! – крикнул голос.

Второй залп, точно стреляли картечью, разразился над баррикадой.

Мабеф опустился на колени; затем приподнялся, выпустил из рук знамя и упал навзничь на мостовую как пласт.

Мабефа прикрыли длинной черной шалью, устроили из ружей носилки и положили на них тело, потом, с обнаженными головами и с торжественной медленностью, отнесли его в нижнюю залу кабака и поместили там на большом столе. Всецело поглощенные этим священным делом, они совсем перестали думать о том опасном положении, в котором находились.

Когда проносили труп мимо Жавера, спокойно ожидавшего своей участи, Анжольрас сказал ему:

– Теперь очередь за тобой.

В это время маленький Гаврош, один остававшийся на своем посту в качестве наблюдателя, заметив, что к баррикаде осторожно прокрадываются какие-то люди, громко крикнул:

– Коммунары!

Они поспели как раз вовремя, потому что над баррикадой уже сверкал густой лес штыков.

Рослые солдаты муниципальной гвардии пробирались через заграждения один за другим, карабкаясь по омнибусу или протискиваясь сквозь оставленную лазейку, и напирали на мальчугана, который, хотя и отступал, но не бежал.

Минута была критическая. Этот натиск походил на первый страшный напор наводнения, когда поток поднимается выше уровня плотины и вода начинает хлестать через нее. Еще одно мгновение – и баррикада будет взята.

– Ко мне! – крикнул Гаврош.

Солдат, самый рослый из всех, настоящий исполин, шел прямо на Гавроша со штыком наперевес. Мальчик взял в свои слабые руки тяжелое ружье Жавера, прицелился в великана и спустил курок, но выстрела не последовало; очевидно, ружье не было заряжено. Верзила солдат расхохотался и занес штык над ребенком.

Но прежде, чем острие штыка коснулось Гавроша, ружье вывалилось из рук солдата, внезапно пораженного чьей-то пулей прямо в лоб; грузное тело великана тяжело рухнуло в грязь.

Выстрелы и стоны раненых товарищей заставили нападающих энергичнее идти на приступ; на гребне баррикады появилось множество солдат муниципальной и национальной гвардии и пехотинцев с ружьями наготове. Они заняли две трети баррикады, но пока еще не забирались внутрь ее, точно опасались попасть в какую-нибудь непредвиденную западню. Они заглядывали вниз, как в темное логовище льва, и держались так, что только половина их туловища выставлялась из-за вершины баррикады; свет одинокого факела освещал только их штыки, мохнатые шапки и раздраженные лица.

Захваченные отчасти врасплох, но не устрашенные, мятежники тут же оправились и собрались с духом. Анжольрас крикнул: «Удержитесь; не стреляйте зря!» В суматохе люди действительно могли попасть друг в друга вместо неприятеля.

Большинство защитников баррикады засели у окон залы и мансарды кабака и господствовали оттуда над нападающими. Самые же неустрашимые гордо прислонились к стенам домов в глубине улицы и, таким образом, совершенно открытые, подставляли свою грудь под выстрелы гвардейцев и пехотинцев, унизывавших баррикаду. Солдаты действовали без торопливости, с той грозной и спокойной медленностью, которая всегда предшествует серьезной схватке.