2 Ночь, улица, фонарь, аптека, Бессмысленный и тусклый свет. Живи еще хоть четверть века — Все будет так. Исхода нет. Умрешь – начнешь опять сначала, И повторится все, как встарь: Ночь, ледяная рябь канала, Аптека, улица, фонарь. 1912 3
Пустая улица. Один огонь в окне. Еврей-аптекарь охает во сне. А перед шкапом с надписью Venena, Хозяйственно согнув скрипучие колена, Скелет, до глаз закутанный плащом, Чего-то ищет, скалясь черным ртом… Нашел… Но ненароком чем-то звякнул. И череп повернул… Аптекарь крякнул, Привстал – и на другой свалился бок… А гость меж тем – заветный пузырек Сует из-под плаща двум женщинам безносым На улице, под фонарем белесым. 1912 4 Старый, старый сон: из мрака Фонари бегут – куда? Там – лишь черная вода, Там – забвенье навсегда. Тень скользит из-за угла, К ней другая подползла. Плащ распахнут, грудь бела, Алый цвет в петлице фрака. Тень вторая – стройный латник, Иль невеста от венца? Шлем и перья. Нет лица. Неподвижность мертвеца. В воротах гремит звонок, Глухо щелкает замок. Переходят за порог Проститутка и развратник… Воет ветер леденящий, Пусто, тихо и темно. Наверху горит окно. Все равно. Как свинец, черна вода. В ней – забвенье навсегда. Третий призрак. Ты куда, Ты, из тени в тень скользящий? 1914 5 Вновь богатый зол и рад, Вновь унижен бедный. С кровель каменных громад Смотрит месяц бледный, Насылает тишину, Оттеняет крутизну Каменных отвесов, Черноту навесов… Все бы это было зря, Если б не было царя, Чтоб блюсти законы. Только не ищи дворца, Добродушного лица, Золотой короны. Он – с далеких пустырей В свете редких фонарей Появляется. Шея скручена платком, Под дырявым козырьком Улыбается. 1914 «Миры летят. Года летят. Пустая…» Миры летят. Года летят. Пустая Вселенная глядит в нас мраком глаз. А ты, душа, усталая, глухая, О счастии твердишь, – в который раз? Что счастие? Вечерние прохлады В темнеющем саду, в лесной глуши? Иль мрачные порочные услады Вина, страстей, погибели души? Что счастие? Короткий миг и тесный, Забвенье, сон и отдых от забот… Очнешься – вновь безумный, неизвестный И за сердце хватающий полет… Вздохнул, глядишь – опасность миновала… Но в этот самый миг – опять толчок! Запущенный куда-то, как попало, Летит, жужжит, торопится волчок! И, уцепясь за край скользящий, острый, И слушая всегда жужжащий, острый, Не сходим ли с ума мы в смене пестрой Придуманных причин, пространств, времен? Когда ж конец? Назойливому звуку Не станет сил без отдыха внимать… Как страшно все! Как дико! – Дай мне руку, Товарищ, друг! Забудемся опять. 1912 «Осенний вечер был. Под звук дождя…» Ночь без той, зовут кого Светлым именем: Ленора. Эдгар По Осенний вечер был. Под звук дождя стеклянный Решал все тот же я – мучительный вопрос, Когда в мой кабинет, огромный и туманный, Вошел тот джентльмен. За ним – лохматый пес. На кресло у огня уселся гость устало, И пес у ног его разлегся на ковер. Гость вежливо сказал: «Ужель еще вам мало? Пред Гением Судьбы пора смириться, сер». «Но в старости – возврат и юности, и жара…» — Так начал я… но он настойчиво прервал: «Она – все та ж: Линор безумного Эдгара. Возврата нет. – Еще? Теперь я все сказал». И странно: жизнь была – восторгом, бурей, адом, А здесь – в вечерний час – с чужим наедине — Под этим деловым, давно спокойным взглядом, Представилась она гораздо проще мне… Тот джентльмен ушел. Но пес со мной бессменно. В час горький на меня уставит добрый взор, И лапу жесткую положит на колено, Как будто говорит: Пора смириться, сер. 1912 «Есть игра: осторожно войти…»
Есть игра: осторожно войти, Чтоб вниманье людей усыпить; И глазами добычу найти; И за ней незаметно следить. Как бы ни был нечуток и груб Человек, за которым следят, — Он почувствует пристальный взгляд Хоть в углах еле дрогнувших губ. А другой – точно сразу поймет: Вздрогнут плечи, рука у него; Обернется – и нет ничего; Между тем – беспокойство растет. Тем и страшен невидимый взгляд, Что его невозможно поймать; Чуешь ты, но не можешь понять, Чьи глаза за тобою следят. Не корысть – не влюбленность, не месть; Так – игра, как игра у детей: И в собрании каждом людей Эти тайные сыщики есть. Ты и сам иногда не поймешь, Отчего так бывает порой, Что собою ты к людям придешь, А уйдешь от людей – не собой. Есть дурной и хороший есть глаз, Только лучше б ничей не следил: Слишком много есть в каждом из нас Неизвестных, играющих сил… О, тоска! Через тысячу лет Мы не сможем измерить души: Мы услышим полет всех планет, Громовые раскаты в тиши… А пока – в неизвестном живем И не ведаем сил мы своих, И, как дети, играя с огнем, Обжигаем себя и других. 1913 |
