«Ссылаются на Лафарга, указывая на то, что Лафарг в своей брошюре „Язык и революция“ признает „классовость“ языка, что он отрицает будто бы необходимость общенародного, национального языка. Это неверно. Лафарг действительно говорит о „дворянском“ или „аристократическом“ языке и о „жаргонах“ различных слоев общества. Но эти товарищи забывают о том, что Лафарг, не интересуясь вопросом о разнице между языком и жаргоном и называя диалекты то „искусственной речью“, то „жаргоном“, — определенно заявляя в своей брошюре, что „искусственная речь, отличающая аристократию… выделилась из языка общенародного, на котором говорили и буржуа, и ремесленники, город и деревня“ .
Следовательно, Лафарг признает наличие и необходимость общенародного языка, вполне понимая подчиненный характер и зависимость „аристократического языка“ и других диалектов и жаргонов от общенародного языка.
Выходит, что ссылка на Лафарга бьет мимо цели.
Ссылается на то, что одно время в Англии английские феодалы „в течение столетий“ говорили на французском языке, тогда как английский народ говорил на английском языке, что это обстоятельство является будто бы доводом в пользу „классовости“ языка и против необходимости общенародного языка. Но это не довод, а анекдот какой-то… Как можно на основании таких анекдотических „доводов“ отрицать наличие и необходимость общенародного языка?»[446] Как опытный игрок, Сталин опять передергивает: никто и никогда не отрицал необходимости общенационального языка. Марр и его последовали говорили вслед за классиками марксизма о наличии в классовых обществах классовых языков. Они также заявляли о преимущественном использовании французского языка правящим слоем средневековой Англии на протяжении столетий, что общеизвестно и о чем писал в дискуссионной статье Чемоданов (и, конечно, еще раньше — Марр). Он же писал о том, что язык рыцарской поэзии в средневековой Германии так же носил сословный характер. Вслед за Чемодановым напомню тривиальный факт, — русская аристократия и дворянство в XIX веке использовали как средство внутри сословного общения французский язык. (Вспомним некоторые романы Л.Н. Толстого с обширными вставками на французском языке, которым изъясняется, как на родном, русская аристократия.) Русский же литературный и разговорный языки разночинной интеллигенции и крестьянский язык с его диалектами различались так, что крестьянство практически не понимало того, о чем рассуждает интеллигенция (особенно радикальная), а последняя написала тома книг, чтобы понять то, что говорит и думает крестьянский народ. Н.А. Бердяев с горечью писал после революции в эмиграции: «Мир господствующих привилегированных классов, преимущественно дворянства, их культура, их нравы, их внешний облик, даже их язык, был совершенно чужд народу — крестьянству, воспринимался как мир другой расы, иностранцев»[447]. Недаром же Марр так настойчиво внушал непонятливым идею о неразрывном единстве языка и мышления.
Еще в начале дискуссии, взяв тезис Чемоданова на заметку, Сталин, теперь иронизируя, писал: «Русские аристократы одно время тоже баловались французским языком при царском дворе и в салонах (некоторых губернских городов)». Редактируя, он зачеркнул конец предложения и взял его в скобки, чтобы до крайности ограничить сферу французского языка в России. Затем продолжил: «Они кичились тем, что говорят по-русски, заикаются по-французски, что они умеют говорить по-русски лишь с французским акцентом. Значит ли это, что в России не было тогда общенародного русского языка, что общенародный язык был тогда фикцией, а „классовые языки“ — реальностью?»[448]
В первом варианте рассуждения о классовых языках заканчивалось так: «Классовость языка есть примитивная и несуразная фантазия, если, конечно, не думать, что буржуа и пролетарии могут объясняться друг с другом через переводчиков».[449] Затем Сталин это забраковал и, как я уже отмечал, стал то же самое доказывать более развернуто, справедливо грозя распадом общества, если классы и сословия перестанут друг друга понимать.
«Эти товарищи воспринимают противоположность интересов буржуазии и пролетариата, их ожесточенную классовую борьбу (далее было: „непримиримость их взглядов“, затем зачеркнуто. — Б.И.) как распад общества, как разрыв между враждебными классами (было — „всех тех нитей, которые связывают эти классы в одно общество“. — Б.И.). Они считают, что, поскольку общество распалось , нет больше единого общества, а есть только классы, то не нужно и единого для общества языка, не нужно национального языка». После этих слов Сталин сделал очередную вставку простым карандашом, ровным почерком и практически без помарок: «Что же остается, если общество распалось и нет больше общенародного, национального языка? Остаются классы и „классовые языки“. Понятно, что у каждого „классового языка“ будет своя „классовая“ грамматика, — „пролетарская“ грамматика, „буржуазная“ грамматика. Правда, таких грамматик не существует в природе, но это не смущает этих товарищей: они верят, что такие грамматики появятся. У нас были в {21} одно время „марксисты“, которые утверждали, что железные дороги, оставшиеся в нашей стране после Октябрьского переворота, являются буржуазными, что не пристало нам, марксистам, пользоваться ими, что нужно их срыть и построить новые, „пролетарские“ дороги. Они получили за это прозвище „троглодитов“…»[450] Неизвестно, кого конкретно Сталин обозвал «троглодитами». Скорее всего, ему вспомнилась одна из тех побасенок, которые имели широкое хождение в революционную эпоху и приписывались «левакам», пролеткультовцам, анархистам. Кроме того, Сталин, как всегда, пытался сблизить противника с каким-нибудь особенно неприятным и давно уничтоженным течением, чтобы и противник и те, кто ему еще сочувствовал, понимал серьезность обвинений и последствий: «Понятно такой примитивно-анархический взгляд (было: „слишком примитивен и далек от марксизма“. — Б.И.) на общество, классы, язык не имеет ничего общего с марксизмом. Но он, безусловно, существует и продолжает жить в головах некоторых наших запутавшихся товарищей. Конечно, неверно, что ввиду наличия ожесточенной классовой борьбы (зачеркнуто: „при капитализме“) общество якобы (зачеркнуто: „превратилось в фикцию, что оно…“) распалось на (зачеркнуто: „враждебные“) классы, не связанные больше друг с другом экономически в одном обществе. Наоборот. Пока существует капитализм, буржуа, и пролетарии будут связаны между собой всеми нитями экономики, как части единого капиталистического общества. Буржуа не могут жить и обогащаться, не имея в своем распоряжении наемных рабочих, пролетарии не могут продолжать свое существование, не нанимаясь к капиталистам». Далее Сталин вычеркнул три фразы: «Отсюда необходимость общего и единого для общества национального языка при капитализме. Национальный язык нужен здесь как средство общения людей и классов внутри единого общества. Классовость языка есть примитивная и несуразная фантазия, если, конечно, не думать, что буржуа и пролетарии могут объясняться друг с другом через переводчиков». Поверх он написал: «Прекращение всяких экономических связей между ними означает прекращение же всякого производства, прекращение же всякого производства ведет к гибели общества, к гибели самих классов. Понятно, что ни один класс не захочет подвергнуть себя уничтожению. Поэтому классовая борьба, какая бы она ни была острая, не может привести к распаду общества. Только невежество в вопросах марксизма и полное непонимание природы языка могли подсказать некоторым нашим товарищам сказку о распаде общества и „классовых“ языках, о „классовых“ грамматиках».[451]
