– Сейчас, сейчас!.
– А-ах, теплая, дрянная!
– . .ужасно. Опять сорок и пять!
– ...пузырь со льдом...
– Доктор! Я требую. . немедленно отправить меня в
Париж! Не желаю больше оставаться в России. . Если не отправите, извольте дать, мне мой бра.. браунинг! Ларочка-а! Достаньте!.
– Хорошо, Хорошо, Достанем. Не волнуйтесь!.
Тьма. Просвет. Тьма... просвет. Хоть убейте, не помню...
Голова! Голова! Нет монашек, взбранной воеводе, а демоны трубят и раскаленными крючьями рвут, череп.
Го-ло-ва!.
Просвет... тьма. Просв… нет, уже больше нет! Ничего не ужасно, и все – все равно. Голова не болит. Тьма и сорок один и одна74.....................
II. ЧТО МЫ БУДЕМ ДЕЛАТЬ?!
Беллетрист Юрий Слезкин75 сидел в шикарном, кресле.
74 Тьма и сорок один и одна.. – Через год Булгаков писал своему двоюродному брату Константину: «Мы расстались с тобой приблизительно год назад. Весной я заболел возвратным тифом, и он приковал меня. . Чуть не издох, потом летом опять хворал». Т. Н.
Лаппа: «Пришли красные войска. Михаил тяжело перенес болезнь и очень медленно поправлялся. В первое время. . он не мог даже самостоятельно передвигаться. И, вооружившись палочкой, под руку со мной, преодолевал небольшие расстояния».
75 Беллетрист Юрий Слезкин. . – Слезкин Юрий Львович (1885–1947), известный писатель, прогремевший еще до революции своим романом «Ольга Ор». В его дневнике, хранящемся в отделе рукописей Российской государственной библиотеки и пока не
Вообще все в комнате было шикарно, и поэтому Юра казался в ней каким-то диким диссонансом. Голова, оголенная тифом, была точь-в-точь описанная Твеном мальчишкина голова (яйцо, посыпанное перцем). Френч, молью обгрызенный, и под мышкой – дыра. На ногах – серые обмотки. Одна – длинная, другая – короткая. Во рту –
двухкопеечная трубка. В глазах – страх с тоской в чехарду играют.
– Что же те-перь бу-дет с на-ми? – спросил я и не узнал своего голоса. После второго приступа он был слаб, тонок и надтреснут.
– Что? Что?
Я повернулся на кровати и тоскливо глянул в окно, за которым тихо шевелились еще обнаженные ветви. Изумительное небо, чуть тронутое догорающей зарей, ответа, конечно, не дало. Промолчал и Слезкин, кивая обезображенной головой. Прошелестело платье в соседней комнате.
Зашептал женский голос:
– Сегодня ночью ингуши будут грабить город...
Слезкин дернулся в кресле и поправил:
– Не ингуши, а осетины. Не ночью, а завтра с утра.
опубликованном, за исключением отрывков, есть такие примечательные слова: «С Мишей Булгаковым я знаком с зимы 1920 г. Встретились мы во Владикавказе при белых. Он был военным врачом и сотрудничал в газете в качестве корреспондента. Когда я заболел сыпным тифом, его привели ко мне в качестве доктора. Он долго не мог определить моего заболевания, а когда узнал, что у меня тиф, – испугался до того, что боялся подойти близко, и сказал, что не уверен в себе... позвали другого.
По выздоровлении я узнал, что Булгаков болен паратифом. Тотчас же, еще едва держась на ногах, пошел к нему с тем, чтобы ободрить его и что-нибудь придумать на будущее. Все это описано у Булгакова в его „Записках на манжетах"» (НИОР РГБ, ф. 801, к.
1, ед. хр. 2, л. 29-30).
Так ли это было (в деталях!), сказать трудно, ибо неизвестна на это реакция Булгакова, который не был знаком с дневником-воспоминаниями своего бывшего друга.
Нервно отозвались флаконы за стеной.
– Боже мой! Осетины?! Тогда это ужасно!
– Ка-кая разница?
– Как какая?! Впрочем, вы не знаете наших нравов.
Ингуши, когда грабят, то... они грабят. А осетины – грабят и убивают. .
– Всех будут убивать? – деловито спросил Слезкин, пыхтя зловонной трубочкой.
– Ах, Боже мой! Какой вы странный! Не всех. . Ну, кто вообще... Впрочем, что ж это я! Забыла. Мы волнуем больного.
Прошумело платье. Хозяйка склонилась ко мне.
– Я не вол-нуюсь. .
– Пустяки, – сухо отрезал Слезкин, – пустяки!
– Что? Пустяки?
– Да это... Осетины там и другое. Вздор, – он выпустил клуб дыма.
Изнуренный мозг вдруг запел:
Мама! Мама! Что мы будем делать76 ?!
– В самом деле. Что мы бу-дем де-лать?
Слезкин усмехнулся одной правой щекой. Подумал.
Вспыхнуло вдохновение.
– Подотдел искусств откроем77!
76 Мама! Мама! Что мы будем делать?! – Булгаков приводит слова популярной в те годы песенки, которая исполнялась и в киевском театре-кабаре «Кривой Джимми»:
– Мама! Мама! Что мы будем делать,
Когда настанут зимни холода?
– У тебя нет теплого платочка, дочка.
У меня нет зимнего пальта.
– Это... что такое?
– Что?
– Да вот... подудел?
– Ах нет. Под-от-дел!
– Под?
– Угу!
– Почему под?
– А это... Видишь ли, – он шевельнулся, – есть отнаробраз 78 или обнаробраз. От. Понимаешь? А у него подотдел. Под. Понимаешь?!
– Наро-браз. Дико-браз. Барбюс. Барбос.
Взметнулась хозяйка.
– Ради Бога, не говорите с ним! Опять бредить начнет. .
– Вздор! – строго сказал Юра. – Вздор! И все эти мингрельцы, имери79... Как их? Черкесы. Просто дураки!
– Ка-кие?
– Просто бегают. Стреляют. В луну. Не будут грабить...
– А что с нами? Бу-дет?
– Пустяки. Мы откроем. .
– Искусств?
– Угу! Все будет. Изо. Лито. Фото. Тео.
– Не по-ни-маю.
– Мишенька, не разговаривайте! Доктор...
– Потом объясню! Все будет! Я уж заведовал. Нам что?
Мы аполитичны. Мы – искусство!
77 Подотдел искусств откроем! – В дневнике Ю. Л. Слезкина: «Белые ушли –
организовался ревком, мне поручили заведование подотделом искусств. Булгакова я пригласил в качестве зав. литературной секцией».
78 ...отнаробраз... – отдел народного образования.
79 И все эти мингрельцы, имери.. – Мингрелы, имеретинцы, кахетинцы, картлийцы, сваны, хевсуры – грузинские народности.
– А жить?
– Деньги за ковер будем бросать!
– За какой ковер?.
– Ах, это у меня в том городишке, где я заведовал, ковер был на стене. Мы, бывало, с женой, как получим жалование, за ковер деньги бросали. Тревожно было. Но ели. Ели хорошо. Паек.
– А я?
– Ты завлито будешь. Да.
– Какой?
– Мишуня! Я вас прошу!..
III. ЛАМПАДКА
Ночь плывет. Смоляная, черная. Сна нет. Лампадка трепетно светит. На улицах где-то далеко стреляют. А мозг горит. Туманится.
Мама! Мама!! Что мы будем делать?!
Строит Слезкин там. Наворачивает. Фото. Изо. Лито.
Тео. Тео. Изо. Лизо. Тизо. Громоздит фотографические ящики. Зачем? Лито – литераторы. Несчастные мы! Изо.
Физо. Ингуши сверкают глазами, скачут на конях. Ящики отнимают. Шум. В луну стреляют. Фельдшерица колет ноги камфарой: третий приступ!.
– О-о! Что же будет?! Пустите меня! Я пойду, пойду, пойду...
– Молчите, Мишенька, милый, молчите!
После морфия исчезают ингуши. Колышется бархатная ночь. Божественным глазком светит лампадка и поет хрустальным голосом:
– Ма-а-ма. Ма-а-ма!
IV. ВОТ ОН – ПОДОТДЕЛ
Солнце. За колесами пролеток – пыльные облака... В
гулком здании ходят, выходят... В комнате, на четвертом этаже, два шкафа с оторванными дверцами, колченогие столы. Три барышни с фиолетовыми губами – то на машинках громко стучат, то курят.
С креста снятый, сидит в самом центре писатель80 и из хаоса лепит подотдел. Тео. Изо. Сизые актерские лица лезут на него. И денег требуют.
После возвратного – мертвая зыбь. Пошатывает и тошнит. Но я заведываю. Зав. Лито. Осваиваюсь.
